Наталья Суханова - Искус

С Батовым было все ясно, все встало в один ряд: и девушка, к которой он приехал как жених, спал с ней, как муж, а потом сбежал. И то, как бросил Батов в этом году вечернюю школу. Устал учиться — вот и поссорился с ней. И, конечно, это депо, в которое он поступил, чтобы на фронт не идти. Он ведь не очень и скрывал.

И эта обезумевшая Полинка, от которой Батов сразу отплыл в сторону.

Больше с Батовым она не здоровалась.

Через месяц Батов женился на девушке-инженере из своего депо.

Летом студенты пели: «Я помню тот Ванинский порт». И в дороге, когда она ехала в отпуск в Джемуши, пели эту же песню. Люди погибли, а песня о Колыме осталась. Это происходило с такими же людьми, как они. «От качки мы все поднялись, Обнявшись, как родные братья». И отчаянье: «Отсюда возврата уж нету». А все же оказался возврат. Железный, смертный круг отпочковал ветку вверх. Тысячи людей прошли через ад, тая всё же надежду «войти в шумные двери вокзала». Но уже оставленные любимыми, которые хотели продолжать жить — не помня об аде.

Так когда-то сказало ей сердце, что Виктор встречать ее не придет — никогда уже.

Что-то происходило в мире, что глобус крутился быстрее. Здесь, в дороге, это очень чувствовалось. Там, в Озерищах, в деревне, что-то мешало провертываться земному шару быстрей. Что все же мешало? Косность, идиотизм деревенской жизни? Но ведь еще идиотичнее и коснее были эти сытые снабжением и культурой, асфальтом и удобствами столичные жители. И все же косность? В деревнях ругали кукурузу. Но ведь могли же и они не соглашаться ее выращивать, как не соглашались те бабы, что «ругались и под ребра лезли»?

Молодые, юные попутчики в вагоне говорили о людях, возвращающихся из лагерей, и о каких-то писателях, которых она никогда не читала, да и слышала ли сами имена их? Студенты, собиравшиеся в их отсеке, были, как всегда, молоды, но их молодость казалась ей умнее ее молодости и как бы живее. Или она сама была уже где-то на пределе, на выходе из этой молодости? Впрочем… но об этом потом, об этом ночью, наедине с собой самой. А пока она подхватывала в который уже раз:

Их, постарше, только двое в этой студенческой компании и оказалось — Ксения и, даже и постарше лет на десять Ксении, маленькая, худенькая, безжалостная в речах женщина-геолог Эльга. Со всеми вокруг Эльга ладила прекрасно, была приветлива и подельчива, но к человечеству относилась скептически:

— С каждым годом узколобых на Земле все больше. Это необратимо. С каждым годом все больше людей, которые способны единственно стоять в очереди за зарплатой да мотаться, высунув язык, по магазинам.

— И геологи тоже?

— Дегенератов хватает и среди них. Гадости человеческой развелось слишком много. Пора уже дать расти деревьям. Кучке хороших людей надо пойти на то, чтобы взорваться вместе с остальными, если уж иначе нельзя убрать с земли эту мерзость. Конечно, лучше было бы, если бы возможно, отобрать и сохранить лучших. Но уж если иначе нельзя… Хомо сапиенс — самый неудачный вид на Земле. Лучшее уже пройдено — дальше будет все хуже и хуже.

— А если бы, Эльга, в вашей власти было взорвать всех людей, вы бы это сделали?

— Это сделают превосходно и без меня. И сделают те, кто заботится о благе человечества.

— Ну а все же?

— Сделала бы.

— Вы в Харькове подкармливали на перроне бродячую собаку. Надо думать, собаки разделят участь людей?

— Ничуть. Собаки живучи и выносливы. Они станут тем, чем давно пора стать людям, раз лучшего из них не вышло — простыми, без претензий и зверств, животными.

Дорога оказалась так заполнена песнями и разговорами, что за окна Ксения почти не смотрела. Смотреть по сторонам она стала через неделю — в автобусе, увозившем их с Эльгой в Тбилиси к ее знакомым и родственникам. Ехали в гору. Ущелья были скрыты густой приветливой зеленью, а горы наполовину обнажены до каменных своих костяков. Эльга, пригласившая Ксению в Тбилиси, наставляла ее, где и как надо себя вести, но Ксения не очень вслушивалась. На перевале, где было очень холодно, Ксения, вопреки предостережениям Эльги, решила все же перекусить. В маленькой забегаловке она попросила кусок мяса и помидорину и протянула деньги. Полный буфетчик к помощи счётов не прибег. Он поднял глаза к потолку и, недолго поразмыслив, назвал невероятную цифру. Ксения поперхнулась и раскрыла уже рот, чтобы выяснить недоразумение, но Эльга поспешно ее перебила, забрав деньги у Ксении и заплатив из собственного кошелька, а на Ксению только взглянула выразительно.

Когда спускались вниз от перевала, уже сгущался вечер. В рай, оказывается, не подниматься — в него надо было спускаться, поворот за поворотом. У какой-то харчевни или ресторанчика пели на несколько голосов. Столы стояли прямо на траве, под деревьями… И еще несколько раз проезжали они мимо поющих людей, словно и густая нежность вечера, и бархатная трава, и купы деревьев для того здесь и существовали, чтобы люди пели.

И городское тбилисское утро разбудило ее пением.

— Маа-цони! Маа-цони! — пела женщина в коридоре.

— Слушай, слушай утренний Тбилиси! — сказала с сияющими глазами Эльга.

Они вышли в коридор, чтобы взять мацони, и женщина, раздавая мацони, говорила — как пела, и просто говорила, и подпевала.

Эльгина родственница рассказывала о каких-то несчастьях, о том, как она едва не умерла, а Эльга, прохаживаясь по комнате, то и дело выглядывая в окно и быстро, рассеянно и ласково поглаживая вещи, не совсем впопад отвечала:

— Ну что ты, нельзя, помирать нельзя. В общем, я очень, очень рада, что я здесь!

В банях, с такими же непонятно большими номерами, как сени в Озерищах, Ксению удивил старик, который пришел, сел в фойе, настроил какой-то струнный инструмент и начал петь.

— Ему платят? — спросила она Эльгу.

— Нет, он просто приходит петь для людей и для себя.

Старик просто приходил петь, и ему давали место.

На базаре продавали чудесный сыр. В кафе подавали нежнейшие пирожки и пирожные. В магазинах торговали серебряными вещами, но у Ксении, как всегда, денег было в обрез, да она и не знала, идут ли ей серебряные браслеты и кольца.

Женщины тут ходили в черном. Они знали силу мужского желания. Кровная месть оберегала женщину. Но и кровной мести было мало — и черным платьем, и черными чулками, и черными сведенными бровями, и чернью опущенных ресниц огораживались еще женщина и девушка, и покроем платьев, и самой походкой, и молчанием, и неулыбчивостью. В беглом разговоре с продавцом сыра и еще с двумя парнями, у которых что-то спросила она, Ксения ощутила легкое неуважение к себе, русской, к ее беспечно отдаваемой улыбке. Но трудно было не улыбаться праздничности этого города.