Наталья Суханова - Искус

Недолгое возбуждение улеглось. Ломило голову. Все уже спали. А к ней сон не шел. «О чем это я?» — думала она и тотчас же забывала. Она больна, но чем же? Не энцефалитом же. Это ведь мозг, а мозг так нужен. В детстве у нее была малярия. Но ведь потом уже не было. Это не малярия. Да разберутся. Сейчас главное, что она из тупика выбралась. Она ведь была заполучена со всеми своими мозгами и потрохами, прикована к месту, давно уже постылому. И вот просвет. Там видно будет.

Еще только чуть брезжил рассвет, когда приехала Ксения в город. Холод был страшный. Пока дождалась трамвая — думала, околеет. Трамвай оказался немногим теплее улицы, весь в сером инее, темный, скрипучий, не согревающий даже тряской. Больница была еще заперта для посторонних, но в коридор ее все же впустили.

В этот день главный терапевт не принимал, и Ксения спустилась на первый этаж в неврологическое отделение.

— Не знаю, — сказал главный невропатолог, осмотрев ее и еще раз внимательно перечитав направление. — Не знаю. С такой температурой и кровью наши больные уже лежат без сознания. Но что же, обследуем.

Ее положили сначала в коридор. Уставшая, она с наслаждением вытянулась на койке. Сейчас отдохнет и подумает. Но уже не думалось. Кружились обрывки фраз. Она не могла сосредоточиться. А если все же заставляла себя, восстановленное усилием воли было серо, бездушно. Усилие отяжеляло голову до тошноты.

К вечеру из коридора ее перевели в палату, где было тринадцать коек, тринадцать вместе с нею женщин. Апостолов вместе с Иисусом тоже было тринадцать? Но она не Иисус, по водам, как посуху, ей не пройти. Не тот ли она беспомощный, которому вода уже по горлышко?

Утром она пошла в лабораторию сдавать кровь, и в очереди в коридоре потеряла сознание. С этого началась ее новая жизнь.

Хотя была у нее последнее время в Озерищах странная голова и вспышки температуры, она все же могла работать. Невероятно, кажется, но она опасалась не столько болезни, сколько того, что болезни нет. Был, конечно, и страх, но чувство возможного освобождения и странной стыдливости, не окажется ли каким-нибудь блефом ее болезнь, главенствовали. Теперь лицом к лицу стоял другой страх, хотя она старательно отводила глаза. Болезнь объяла ее целиком, словно только и ждала, когда Ксения освободится от дел и ляжет на больничную койку. Температура уже не падала до нормальной: опускалась до тридцати семи с десятыми утром и ползла к сорока вечером. С утра попытка умыться, сходить в столовую кончалась обмороком. Так что, утром она перестала вставать — завтрак ей приносили в палату. Только есть она не хотела. Она съела бы кисель, но не было никого, кто принес бы его. У нее и деньги были, но в городе — хоть шаром покати — не было ни масла, ни сахара, почти ничего не было. К ней никто не приходил, никто ей не писал, и, может быть, так оно было даже и лучше. Здесь ждали писем, если они помогали. А если мешали, засовывали их в тумбочку поглубже и не перечитывали, и смотрели сухими глазами. А если все-таки плакали, вся комната поднималась, как вспугнутые птицы:

— Ты что? Ты что это? Давно голова не болела? Мало тебе, что ты здесь лежишь? Хочешь, чтобы еще хуже было? Ну, плачь, плачь, добивай себя, смотри, как раз кто-нибудь тебя пожалеет! Кому нужны твои слезы?

И плачущая, всхлипывая, оправдывалась: — Так разве же я нарочно? Они ж сами текут.

— Плачь, коли не хочешь выздороветь. Вгоняй себя в болезнь!

— Не буду, женщины, не буду!

Она уже знала диагнозы сопалатниц. Она уже примеряла их болезни на себя. Вон та, с дергающимся лицом, и еще две с неуправляемыми ногами — рассеянный склероз. Сонно и тупо передвигающиеся или же закрывшие глаза, ежащиеся от всякого звука — с воспалением мозговой оболочки, арахноидитом. Этот арахноидит почти никогда не долечивается, если не удалось добить сразу. Те, кто здесь с арахноидитом не в первый раз, уже на пенсии, работать они не могут. Нет, только не голова, — лучше ноги.

Косая Зинаида, глядя в потолок, тупо вопрошает:

— Чегой-то не пойму я, чего же так кружится у мене в голове?

Ее пожилая соседка сидит в кровати, разглядывая свои неподвижные ноги.

— Кружится, говоришь? — серьезно переспрашивает она. Уже мелькают на лицах улыбки. Косая же истово откликается на это внимание.

— Ой, как кружится, — повторяет она, тупо прислушиваясь к своей голове, — и так заломит, навроде чего там даже мешается.

— Мешается?

— Ажно как с места сдвинется и надломит.

— Болит?

— Бесперестанно ноить!

— Скажи же ты, чего ж это у тебя болить, чего ноеть, чего кружится? — крайне удивляется безногая. — Вроде ж у нас в больнице таких не бывает. Вроде ж у нас всё здоровые!

— Ох, ядрить твою мать! — заливается в углу тетя Шура. — Одна пореть, друга заплатки кладеть!

Зинаида, недовольная, морщится. Безногая все так же созерцает свои белые, неподвижные ноги. В отличие от других, она никогда не вспоминает о прошлом. Даже о том, как заболела, не рассказывает. У нее словно бы нет прошлого, так же как близких. Она вся в настоящем, и, кажется, ей единственной здесь это настоящее доставляет удовольствие. Она завзятая рассказчица историй про больных и врачей.

Не очень веселые это истории, но ей интересно. Любит она и врачебные обходы. Собственно, ничего нового врачи ей не сообщают, и ничего впереди ей не обещано кроме инвалидного дома — но ей словно любопытны сами слова, сама процедура обхода. С большим удовольствием встречает она и сестру, которая приходит к ней с лампой синего света. Ну а когда уж совсем иссякает поток впечатлений, она снова подключается к Зинаиде, которая так и не научилась не откликаться на ее каверзные вопросы.

Зинаида страшна как смертный грех, но вот же — к ней часто ездит из деревни муж, заботливый и явно уважающий свою больную, вконец окосевшую от недоуменных ощущений жену. Заботы его и любовь она принимает как должное, о доме почти не спрашивает, а спросив, не слушает.

Уж лучше ноги, опять думает Ксения. Но выбор тут, видно, небольшой. Никто не может не то что работать, даже читать. И те, у которых ноги отнимаются, тоже. Ни одна здесь болезнь не минует голову. Разве что радикулиты. Но у радикулитчиков отдельная палата. Палата Ксении как раз посередине — меж теми, которые кажутся завидно благополучными, и теми, что в самом конце коридора, не встающие, почти все без сознания, с менингитами и прочими ужасающими болезнями.

У высохшей женщины напротив Ксении подкорчены ноги. Когда-то, видно, была она очень красива — сейчас жутковата, с исступленно горящими глазами. Ноги ее уже не только не разгибаются — они и мучительно сжаты, злобно давят одна на другую. Медсестра и нянечка с трудом чуть-чуть разжимают ее колени, втискивают валик. Рассеянный склероз.