Наталья Суханова - Искус

И начинается пытка. Словно медленно вытягивают, наматывают ее жилы. Мука нарастает с каждой минутой, и минуты тянутся нескончаемо. И нельзя хоть немного повернуться, если не хочешь на всю жизнь остаться калекою. Это первая настоящая пытка, и она понимает, что едва ли смогла бы геройски выдержать что-нибудь подобное в плену или застенке.

Над ней наклоняется Маруся, смачивает ей губы. Такие же глаза бывали у мамы, когда Ксения болела. Ксения беззвучно плачет.

— Не плачь, нельзя, потерпи, — тихо говорит Маруся.

— Маруся, много уже прошло времени??

— Не плачь, думай о хорошем.

Словно для них с Зинаидой еще осталось что-то хорошее, словно не обесцвечивает всякую мысль эта пытка. Зинаида безостановочно мотает головой.

— Зинаида, прекрати! Никак с ума сошла? Нельзя! — ругают ее со всех сторон.

— Не могу-у! Не могу-у!

— А ты через «не могу», — сурово советуют ей.

Маруся придерживает голову Зинаиды. Но стоит Марусе отойти, и косая снова мотает головой, и мычит от боли.

Пункцию сделали утром, а терпеть эту дыбу надо до вечера. Но скоро и Ксения не вытерпит. Какою же сволочью надо быть, чтобы не понимать вечную пытку Зинаиды! Еще минута — и Ксения тоже не вытерпит. Какого рожна, Вселенная! Спираль или круг — не все ли ей равно! Только бы немного повернуться! Легче умереть! Но вранье. Сильнее, чем чувство, сильнее, чем мысль, сильнее даже, чем эта боль — жить. Бесполезно воображать, что может принести ей жизнь, всё извращено этой мукой. Но — жить! Жизнь! И самое прекрасное в ней — милосердие. Почему никогда не знала она, как это сладостно — облегчить чужие страдания? Когда она стала адвокатом и почувствовала первую уверенность, ей казалось — она впервые увидела за сеткой статей живых, несчастных людей и ощутила сострадание. Но это было только сожаление, не сострадание. Co-страдание теперь, когда знаешь, что такое страдание. И оно непереносимо, если не можешь помочь. Только милосердие утишает боль. Неужели и она когда-нибудь поднимется и сможет подать судно больному, подержать за руку того, кому невмоготу? Только об этом и мечтается живо. Откуда это в ней? Наследственное, от матери? Или от болезни, когда страшишься, что ты противна? Когда жаль своего тела, вроде твое тело уже не ты, а твой несчастный ребенок? Когда боишься, что не сделаешь того, что могла бы, и нет оправданья твоему существованию? Но — мутится в голове, вопит каждая жилка. О, Господи, Господи, до каких же пор, будет ли конец-то? Что такое человек, что ты столько испытываешь его? Не его одного, всё живое тоже! Не ты, так другие? Нет, именно ты. Каждый. О, господи, сколько же времени-то прошло? Когда же можно будет хоть немного повернуться? Она ведь не одна страдает. Маруся, сама больная, так многим нужна. Еще немного потерпеть, чтобы можно было окликнуть.

— Маруся!

— Что, милая? Водички? Смочить губы?

— Почему ты такая добрая, Маруся?

Маруся смотрит на Ксению серьезно, почти сурово. И когда Ксения уже готова подумать, что чем-то обидела ее, вдруг улыбается своею прекрасной, детской улыбкой. Такая улыбка бывает, значит, у молчаливых людей, которые кажутся даже жесткими в своей серьезности, но стоит им улыбнуться, и понимаешь, что серьезны они не от суровости, а лишь по свойству глубоко задумываться над тем, чему внимают. И если пустословишь, и не потерял совести, как стыдно тебе должно быть от этого вдумывания в твои слова. Ну а нет совести, так только скажешь: «Дурочка какая-то; что не скажешь, всё всерьез!»

— Какая я теперь добрая! — говорит, качая головой, Маруся. — Разве я такой раньше была? Сейчас я очень нервная стала. А раньше я старалась каждому услужить. Как лучше, сделать. И уж такая радая, когда чем помогу!

Но весь разговор — одна или две минуты. И сколько же это минут, сотен минут осталось Ксении мучиться?

Зато и радость на следующий день — нет у нее мозговой болезни! Получайте, дорогая, свою голову! И какое-то ощущение сдвига — может быть, даже не сегодняшнего, позавчерашнего, позапозавчерашнего, но тогда незамеченного по непривычности — уже не так слаба она по утрам и трясет вечером ее гораздо меньше.

И — перевод на второй этаж, в терапию — неврологически она здорова, пусть ищут терапевты. А какой обаятельный старик — главный терапевт. «Как это вы умудрились, уважаемая Ксения Павловна, иметь такой маленький живот? Нарочно, чтобы запугивать врачей?». Он полагает, что у нее какая-то лихорадка с необнаружимым или необнаруженным возбудителем. Что ж, места здесь болотистые, возможно. Главный велит студентам-практикантам обращать внимание на ее селезенку, но, потискав слева под ребрами, студенты отходят, пожимая плечами. Ей же снова кажется, что она симулянтка — и ни разу в терапии температура у нее не была выше субфебрильной, ее уже не лихорадит, голова просветлела. Однако, кровь все еще плохая, а в неврологическом, куда спустилась она проведать своих, медсестра сказала ей:

— Молодец! А мы думали, уже не выберешься. И что-то обидело ее в этом. Неужто так легко собирались ее уступить? И что, она могла бы опоздать вызвать маму?

Терапевты продолжали ломать над ней голову. Профессор утверждал, что у нее возвратный эндокардит. Лечащая врач неуверенно подозревала печень.

Уже тяготили ее уколы: сколько же можно? Зверски хотелось есть. Килограмма два отварного мяса. Ну, килограмм. Недостижимо. Ни купить, ни отварить.

Мясо принес вдруг Алеша. И пока она ела, блаженно урча, розовое нежное мясо, он счастливо смотрел на нее. А потом поговорил немного о своем сыне, с которым, обожающие друг друга (ведь он его и пеленал, и стирал на него, и носил, когда тот болел, он был ему и отцом, и матерью), — они так жестоко разъединены. «Забудет?» — спрашивал Алеша тревожно. «Никогда!» — отвечала Ксения убежденно. И уже мечтала, едва уйдет Алеша, снова достать из тумбочки и есть мясо. «Написать об Алеше», — думала она ему вслед. Нет, сейчас не сможет ни о нем, ни даже об инвалиде из южного поезда. Мысли возвращались к болезни со страхом и отталкиваньем. Может быть, она о любви бы написала. Только не о своей. От своих любвей уже тошнило. Она бы написала, пожалуй, об Але, о «своечке». Отойти от себя, полюбить соперницу — не умыслом, а душой. Сладостно — отойти от себя. О «своечке» она бы написала. О девочке, которая поет альтом, потому что так слышнее музыка. Альт — это ведь даже не второй голос, это очень тонкая тень первого. Тень, а иногда диссонанс. Тень, инозвучание, отказ от первого голоса — чтобы лучше слышать музыку.

Альтиметрия — наука измерения высот.

Музыка должна быть вне тебя, а ты ее оттенять??

А может быть, об эстонке. Об эстонке, которая на второй день появилась в купе — крупная, белесая, играла с инвалидом и Васей в карты, вместе с ними пела сильным голосом песни, поправляла подушку и одеяло у инвалида. Пришел вечер в россыпи звезд. Гудками паровозов, бегущих в ночи, порывами ветра бродила в поезде жажда любви. Васи в купе не было — он обнимал в тамбуре сухонькую девушку из соседнего купе. Зато в купе сидела эстонка, и руку ее, забираясь все выше, оглаживал инвалид. Он напевал, глаза его были томно полуприкрыты, голос клокотал на самых низких, самых чарующих нотах. И он всё пожимал, поглаживал ее полную руку, и всё было так, будто не было этого неподвижного, тряпичного тела, почти незаметного под одеялом. Невинная игра в здорового мужчину. Ксению чуть не стошнило. Она вспомнила, как сидела однажды, дожидаясь маму, в темном коридоре. Мама тогда работала в санатории для инвалидов войны. Стуча палкой, по лестнице спускался слепой, его поддерживала жена. Лицо слепого было обезображено рытвинами и синими пятнами, жена была истощенная, не многим краше своего слепого мужа. Невдалеке от Ксении они остановились, и жена открыла дверь в их палату. И вдруг, оставив на пороге слепого, с визгливо-кокетливым смехом она ускользнула от него в комнату. Шаря ногами и руками, подхихикивая, слепой двинулся вслед за ней. Ксения сама будто ослепла от брезгливости, спотыкаясь бросилась прочь. Саму любовь ненавидела она в этот день. Любовь — и старость, уродство! Отвратительно! Ну, разве что слепой музыкант — он ведь молод и трагичен, и у него нет на глазах бельма или рытвин, он одухотворен… Когда Ксения проснулась в вагоне утром, еще никто не ходил, со всех сторон слышались посвисты и храп. Инвалид лежал закрыв глаза и стиснув зубы, под землистой кожей щек тяжело катались желваки. Прошла эстонка с полотенцем на плече: «Не спится?» — спросила она инвалида — и его лицо, только что стиснутое, озарилось этой странной улыбкой, как бы ободряющей окружающих, которым приходится смотреть на него…