Наталья Суханова - Искус

— Жаль, — сказала мужественно Ксения, — что я всё это только сейчас узнала. Мне всегда казалось, что у нас откровенные, прямые отношения. Что же раньше не сказали — боялись, что ли, меня?

— Почему — боялись? Как-то просто разговора такого не возникало. Это правда, вы говорили, какие в ком недостатки видите.

— А о ваших, получалось, и сказать некому. Ваши недостатки? Да какие… Плохих качеств в вас я не заметил. Может, и были, но я не заметил. Вроде всё хорошо. Но и душевной привязанности — знаете, вот когда жизнь готов положить — не возникало к вам. Ну да это, видимо, мне и не нравилось. Ни плохого, ни хорошего — ничего. Что я о других думаю? Ну, Мария Ивановна — рабочая лошадка: и в райкоме, и дома. Антонина? Эта вообще простоватая до глупости. Пуговкина — умная. Не очень развитая, а умная. А вообще-то, к чему эта откровенность вся? О себе? А я себя иногда ненавижу. Можете верить или не верить, это ваше дело.

— Ну что ж, хоть сейчас разговорились. Или и этот разговор не наш, а мой?

— Да, и этот тоже. Во всяком случае, знаете, здесь место не по вас и вы здесь не в пользу. Возможно, вам нужно было адвокатом оставаться. Вам в город нужно.

— Что ж так — уж настолько хорошая я?

— Да нет. А просто не отсюда, не сюда.

— Ну, не поминайте лихом.

— И вы.

Уже были уложены книги в большой, обитый жестью ящик — для сдачи его в багаж. Уже Полинка раздобыла самогонки на прощальный вечерок. Уже оформляла Ксения последние документы.

— Значит, твердо решила уезжать? — спросил Корсун, когда она пришла оформлять партийную учетную карточку. — Зря! Мы бы тебе пока другую работу дали. А поправилась бы — вернулась в райком. Что врачи-то говорят? Врачей только слушать!

Впервые она так по-домашнему — кресло к креслу — беседовала с первым.

— Не страшно всё начинать сначала? — искренне любопытствовал Корсун. — Так вот, хирургическим путем вмешиваться в свою жизнь?

— Что же, разве вы никогда в свою жизнь не вмешивались? — откликнулась она вопросом на вопрос.

— Никогда! Зато и винить мне себя не в чем.

— Прежнюю же специальность вы сами себе выбрали?

— А я не выбирал. Только два процента детей служащих в том тридцать втором году принимали в институты. Социальный конкурс. Куда принимали, туда и пошел. И дальше — назначали, выбирали. Зато мне не о чем и жалеть: что вот то или другое я неверно сделал. Куда посылали, там и работал. Старался, конечно.

Да уж не шутил ли Корсун? Нет, откровенно разговаривал, поблескивая цыганскими глазами. Понял, что не в инвалидности дело, что она сама решила перекраивать свою жизнь, от новой печки танцевать. А ведь, не вмешайся она в свою жизнь, разве когда рассказал бы ей Корсун такое? Да и тех разговоров с Пуговкиной и Панковым, конечно бы, не было.

— Так что, если что и напутано — не мною. Зато и сомнения не мучат. Жизни виднее — я ее не ломал.

Ой ли?

На последних танцах в клубе Батов опять сидел рядом. Был редкостный случай — и Майорыч сидел рядом. Но не всё время — то уходил (вероятно, к Смородину), то приходил, присаживался к ним на сцену. Был грустен, потерян. И просто смотреть невозможно было на Батова. Всегда ведь казалось, что его глаза могут быть только жесткими. Даже нежность только слегка трогала их крутую прозрачность. Сейчас от жесткости не осталось и следа — беззащитными, нежными были его глаза. Кто бы подумал, что его глаза могут быть такими глубокими, пристальными. Откуда же, из каких немыслимых глубин идет человеческий взгляд? И Майорыч — под конец он уже и не шутил даже. Эти два человека любили ее, и сердце надрывалось от скорби за всех троих, за быстротечную, непонятную, смертную жизнь. Неужели и через такие пропасти переступает человек?

Майорыч исчез еще до конца танцев. Батов пошел с ними на ее прощальный вечерок. Тоня Панина делала большие глаза: неужели, мол? Катя Пуговкина спокойно наблюдала — какие, однако, спокойно-умные у нее глаза. Панков хмурился.

Когда начали плясать, спела им Ксения:

И Катя Пуговкина подпела:

Батов провожал Ксению до дома. Целовал ее и отстранял, всё вглядывался в нее, всё говорил и говорил. Оставалось несколько часов в Озерищах.

Проводить ее пришел Батов к поезду с женой — так попросила Ксения. Только раз взглянул Батов на Ксению — больше не глядел. Шутил, но был растерян. И коротко, и заботливо взглядывала на него худенькая, сдержанная жена.

Поезд шёл ходко. Сердце болело. Вагоны раскачивались, стукатали торопливо и растерянно. Ветер хлестал в лицо.

На повороте стал виден в открытые окна полукруг поезда — серый в тени. И вдруг сверкнули из него — устремившиеся, взбежавшие на солнечный мост первые вагоны…

Наконец вызвали на бюро. Долго сидела в «предбаннике», прокуренном почему-то, хотя курить в коридор выходили. Когда народу в предбаннике сильно поменьшело, вызвали и ее.

Солнце к закату убыстряло свое повествование, как романист в эпилоге. Вот и оно зашло. Хлопья темноты обозначились в голубом небе. Угаданная взглядом, проступила вдруг звезда. Белой точкой прожгла она светлый еще небосвод.

«В… день раннего лета 1957 года молодая женщина двадцати шести лет сошла на перрон с маленькой зеленой электрички, больше похожей на детскую железную дорогу. Маленький курортный городок встретил ее прекрасным воздухом и тенью листвы». Об этом дне можно было бы еще написать, что уже цвели акации, и сладкие их цветы ели червяки, пчелы и дети. Что густо цвели и каштаны — изысканными цветами. Что каждая веточка алычи, как зелеными сосочками, была усеяна еще совсем крошечными плодами. Что белым и розовым цвел и боярышник. О молодой женщине можно было заметить что-нибудь насчет ее необычайно светлых карих глаз, почти золотистых; насчет ее волос, которые зовут обычно светло-русыми (понятие достаточно смутное, такие волосы можно равно назвать и серыми, и золотистыми и желтоватыми, и зеленоватыми, и пепельными) — волосы, в которых не сразу заметишь и седину. И у отца, если бы он чаще брился, седина была бы совсем незаметна.

Итак, «в энный день раннего лета тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года…». Но всё это можно было бы писать, если бы этот день был уже в прошлом. Настоящее не имеет ни цвета, ни возраста — это то, что есть — вместе со всем прошлым и всеми бесконечностями. Это как то пятно в фокусе, которого не видит глаз. Или как волос, когда он один, отдельно, под микроскопом — стебель, не имеющий цвета, ствол с загадочным назначением, не то просто покров, утепление, защита, не то антенна, приемник позывных волн, которых не воспринимает сознание. «В день раннего лета…». А еще завлекательнее бы: «В сумеречный, холодный день тысяча восемьсот такого-то года…» — особый уют неуютного дня, укрощенного книгой, введенного в строй упорядоченных дней, когда может умереть, погибнуть герой, но не строй дней, незыблемый от века, как ньютоновское пространство-вместилище. Настолько незыблемый, что вмещается весь в уютный вечер у лампы.