Наталья Суханова - Искус

— В партизаны-то как пошли? А вот так, все братья — родные и двоюродные стали красными партизанами. Город-то маленький: гора да несколько улочек. Кому-то ж надо было советскую власть делать. А у них охотничьи ружья были.

Так шла она в своих беседах от прошлого века к нынешнему, к войне, к революции, к первым годам советской власти — и везде поражало изобилие имён, та густота людская, которая как бы затемняла генеральную линию истории. А потом, начиная с тридцатых годов (даже, пожалуй, раньше, с конца двадцатых), имена пропали, их заменили диаграммы роста: роста посещаемости курортов, роста дебитов источников, роста числа санаториев и койко-мест. Генеральная линия истории ползла вверх, не отягощённая броуновским колебанием людских судеб. Что ж, думала она, несколько обеспокоенная впрочем: роль талантливых одиночек в освоении лечебных ресурсов кончилась. Началась пора коллективных усилий, промышленного освоения. И оставался же наконец сегодняшний исторический — или история проступает потом в виде итоговой суммы? — день!

Всюду говорили о «догнать и перегнать»: «Ширится движение за то, чтобы догнать и перегнать США по производству молока, масла и мяса на душу населения». Но, наученная упрямой кукурузой, которая так и не проросла на озерищенском поле, хотя по всем инструкциям, брошюрам и директивам надлежало ей прорасти, Ксения на этот раз не спешила поверить в скорое и непременное претворение лозунга в жизнь. То и дело кто-нибудь рассказывал, будто бы сам или же кто-то из близких и надежных знакомых собственными глазами видели на дороге щит: с одной стороны: «Догнать и перегнать» — Америку, конечно, с другой же, для автоводителей — «Не уверен — не обгоняй». И Ксения сочувственно посмеивалась. А давно ли ее раздражала мещанская, бытовая инертность к починам и переменам?

Правительство встречалось с деятелями науки и искусства. Шолохов сказал, что живет в станице для того, чтобы не ездить в творческие командировки. «Оттянул». И правильно. Совнархозы — это ей тоже казалось правильным. A вот насчет антипартийной группировки ее волновали сомнения. Опять полагалось согласно поднять руки, а еще лучше — и выступить. Ее уговаривали — она отказалась: мол, совсем новый еще в коллективе человек. Не хватило духу сказать, что слишком мало им известно, чтобы решать, кто прав, а кто нет. Но ждала, ждала обсуждения. Однако обсуждения, собственно, и не было. Зачитали, скудно выступили: «Да, да, осудить», и предложили голосовать. Сердце колотилось, хотелось просить: «Да дайте же разобраться! Дайте выслушать и тех, кого осуждают! Дайте решить по-настоящему». Но промолчала, конечно. Только зря сердце выпрыгивало из груди, дыханье стесняло…

Армянин с серьгой в ухе, которого все звали «Карамба», художник, каменщик, все что угодно, оформлявший у них зимний кинозал, рассказывал в столовой анекдоты о Микояне, «слуге трех господ»: «До Никиты от Ильича — без инфаркта и паралича»:

— Э-э, где прошел армянин, еврею уже делать нечего!

Как-то они оказались рядом в электричке. Сначала Карамба оглушил ее эпиграммами со съезда писателей. Тут же шутил с каким-то знакомым:

— Кто это тебе там машет?

— Жена.

— Как, ты еще не убил ее?

И — о своей жене:

— Я ее спрашиваю: «Ты куда?». В парк, говорит, может, найду там себе курортника. «Скоро вернешься?» — спрашиваю. Смотря, какого, говорит, курортника найду: если хорошего, то не скоро. «Дай тебе бог, — говорю, — найти хорошего, хоть отдохну от тебя немного». Ха-ха!

Веселый смех у Карамбы — короткий, беглый, чтобы не занимать много места, не мешать веселым байкам.

И пересадки ждали с ним вместе. В юности был он, оказалось, в интернациональной бригаде в Испании. После поражения добирались оттуда долго и мучительно. А добрались — и тут же их всех посадили.

— А вы, Карамба, напишите об этом, теперь ведь можно! Это очень надо, чтобы такие вещи не забывались.

— Э, нет, — качал Карамба головой, так что цыганская серьга в его ухе болталась. — Пусть теперь они говорят — я помолчу. Слово, знаешь, дорогая, это серебро, а молчание — золото. Я на всю жизнь ученый. Э, нет, политика всяко поворачивается.

И опять анекдот:

— Съезд хирургов был, слышала? Английский хирург, понимаешь, рассказывает, как он руку человеку пришил. Немецкий — как на мозге операцию делал. А русский: «Это что? Это все пустяки. Я вот в тридцать восьмом гланды, понимаешь, удалил человеку». «Гланды? Но это же простейшая, понимаешь, операция!» — «Простейшая? В тридцать восьмом? Когда человек рот раскрыть боялся? Честное слово, через задний проход удалял!»

Карамба смотрит мечтательно вокруг, еще раз повторяет, что он теперь ученый, и еще один анекдот рассказывает:

— Анкеты заполняла? Так вот, одному члену партии — члену! — вопрос в анкете: «Были ли колебания в линии партии?» Член ответил: «Нет! Колебался вместе с линией».

И кричит еще ей вслед:

— Самую длинную фамилию знаешь? Ипримкнувшийкнимшепилов!

Анекдоты истории. Предания истории. Истории истории.

Не было только своей сегодняшней истории её жизни.

Ничего не происходило. Пусто как-то было в её жизни. Сверстники уже ушли в какую-то другую сферу жизни. Ей же оставалось только отдыхать, постигать профессию культработника и лицезреть окружающее.

Не так уж много было среди курортников молодых. И уж совсем редко кто из этих молодых терял время на то, чтобы околачиваться вместе с дядьками возле потертого биллиардного стола с чинеными-перечинеными сеточками под лузами. Молодые больше сидели — кто возле кокетливых регистраторш, кто возле распаренных ванщиц, кто, наконец, кадрил в парке подходящих курортниц. Ксения задержалась взглядом на сухощавой юношеской фигуре новичка, на его милом лице интеллигентного парня. Уже опустив глаза, Ксения подумала, что он напоминает Виктора — не столько чертами лица, сколько… выражением, что ли? Через некоторое время она подошла в библиотеке к открытому на биллиардную площадку окну: парень был уже вторым на очереди, но тут кто-то нагло оттеснил его — он только пожал плечами и отодвинулся. И еще раз она подошла к окну — он как раз склонился над кием: толчок — и мгновенная страсть проступила на его ровном лице.

Назавтра на вечере игр и аттракционов (конечно же, с танцами) Ксения не очень надеялась увидеть новичка, но он, точь-в-точь как пожилые отдыхающие, доверчиво пришел на предлагаемое мероприятие — лишь чуть опоздал и сел среди пожилых. И в группу прыгунов в мешках «влился», и старался удержаться на ногах, и смеялся, упав. Поистине он умел извлекать радость из простых, предлагаемых жизнью и культорганизатором забав.

Ксения положила себе за правило танцевать с теми, кому по старости или невидности не приходилось рассчитывать на партнерш. Подчас она страдала, прижатая к толстому животу или вынужденная выделывать замысловатые па, модные два десятка лет тому назад. Но это хотя бы избавляло от унижения ждать приглашения от сильных мира сего — молодых, остроумных, красивых. Она сама выбирала — и выбирала обездоленных. У Ляльки, конечно, все по-другому было: коли попадался «стоящий кадр», она если и вспоминала старичков, то только для того, чтобы, таская их туда-сюда по залу, продемонстрировать себя. Впрочем, «зверь» и так шел на нее, полагая себя охотником. Любовные игры с курортниками, мимолетная с ними близость нисколько, кстати сказать, не мешали Ляльке самым сентиментальным образом переживать роман с неким молодым сапожником-армянином, которого родители женили на армянке, а теперь он ходил и выслеживал Ляльку и даже колачивал ее, если она оказывалась не одна. И Лялька всё спрашивала Ксению: