Наталья Суханова - Искус

— А если она не домом заниматься хочет, а творческой работой?

— Это, простите, пока она замуж не вышла. Но мне кажется, если с детства внушать: «Ты будущая мать, твое предназначение — материнство», она заранее будет подготовлена к своей миссии.

И Владимир Петрович, партгладиатор, начальник ее, подключался к этому разговору:

— Да бросьте вы, Ксения Павловна! — Будто женщина из-за творческого труда работает! Она работает потому, что на одну мужнину зарплату не проживешь. А, бросьте вы, это всё слова! Если бы мне сейчас дали пенсию, я бы никогда и не вспомнил о работе. Охотился бы, ловил рыбу и жил до ста пятидесяти лет. Не соскучился бы! Ничего-о! Бросьте вы мне эти сказки, что люди работают потому, что у них в этом потребность!

С гладиатором они, когда никого не было, вообще много разговаривали. Он был с Поволжья, из маленького городка. Отец — силач, пьяница, золотых рук человек: мог сложить печку, дом, мог разобраться в любом механизме, изобретал. Всё говорил сыну: «Мы с тобой, Володька, изобретем такую машину, какой никому не придумать, пошлем ее самому Сталину, и он скажет, чтобы меня за нее везде поили бесплатно». Когда умер дед, отец тащил гроб с покойником на загорбке пять километров, до родной деревни дедовой — чтобы и любовь к родителю, и силу свою показать. Никогда не болел. А умер внезапно, во сне, врачи сказали: инфаркт от питья.

Их было два брата: Володька и старший — Юрка. Оба — архаровцы. Учитель пишет на доске, они соберут все ручки и засунут ему в карман. Тот обернется: «Почему не пишете?» — «Чем же писать, когда вы все ручки забрали?» — «Как забрал?» — «Да вон они, у вас в кармане». Разъединят провод, каждый возьмется за конец, схватят девчонку, ее трясет, а они хохочут. Из трех школ выгоняли братьев. Старший ушел наконец работать, а за Володьку взялась, в четвертой уже школе, классная руководительница. Любил маленький гладиатор ее очень. Если не выдерживал и что-нибудь вытворял, она просто переставала с ним разговаривать, и тогда уж он из кожи лез, чтобы как-нибудь отличиться. Писал грамотно, хотя правил отроду не учил, просто много читал и память зрительная отличная была — так она с ним рядом самых неграмотных садила, чтобы он проверял и исправлял их работы, оставив по одной-две ошибки.

То, что он много читал, и еще одну службу ему сослужило — он был признанным рассказчиком историй, особенно страшных. В самом страшном месте полагалось неожиданно стукнуть новичка — на страх воспитывали. По жребию ходили на кладбище в церковь и оставляли там на окне щепочку. Потом опять рассказывали страшные истории, и теперь уже другой должен был сходить в эту заброшенную церковь и принести оставленную там щепку…

А на войне он, и правда, почти не знал страха, кроме самых первых дней, когда все пригибались от свиста пуль. Бывалый солдат сказал ему: «Ты не кланяйся — свою пулю не услышишь». И — всё. На «катюшах» работал. Один раз чуть к немцам не угодили. «Катюши» ведь как: из их рам раз выстрелишь, а потом посиживай, жди, пока снаряды подвезут. А тут немцы вот-вот голенькими возьмут. Выбирались по траншеям — в грязи, по трупам. Сами выбрались, а рама там осталась. Комполка плачет: «Расстреляют». А потом пехота снова отбила немцев метров на триста. Рамы оказались как раз посреди — между нашими и немцами. Хорошо, немцы тогда еще не понимали, что это такое. Ночью на американских машинах — у них моторы тихие — вывезли с ничейки рамы. Немцы и не заметили. Только одного человека, и то случайно, ранило.

Сам гладиатор два раза был ранен. Первый раз в Курской области. Ездили колонной за снарядами. Фронт уже был километров на сто пятьдесят впереди. Возвращались ночью. Передняя машина завалилась в кювет. Начхоз бегает, слезно просит помочь. Вытащили машину. Когда добрались до деревни, начхоз: «Давайте заночуем». И ребята тоже. Остались. Хозяйка картошку на сале зажарила, начхоз спирт вынул. Обычно гладиатор не пил, отдавал водку ребятам. А тут с мороза выпил. И вот ведь как, обязательно знак бывает перед тем, как чему-нибудь случиться. Хозяйка положила его на печь: сначала хорошо, пригрелся, а потом муторно, плохо стало. Посмотрел — под печкой на скамейке хозяйка, прыгать — испугаешь, примерился на край другой скамейки, прыгнул, скамейка перевернулась, огрела его по лбу, грохот, упал на пол, на солому, там коза с ягнятами. Однако заснул. Проснулся от холода, рядом овца, ягнята, уже рассвет. До позиции километра четыре, вот он колонну оставил, а сам с начхозом на его машине поехал. Проезжали деревню, солдат из их части что-то кричал, махал им. Махнули ему в ответ, останавливаться не стали. Едут, вроде трупы немцев. Странно: тыл же, трупы замерзшие, наехали — они рассыпаются на куски. Дальше того чище — на дороге танк немецкий, не успели подумать — танк выстрелил в упор. В радиаторе вспыхнул бензин. Едва успели выскочить — забежали за машину. А ехали по грейдеру — дороге, вырытой в снегу, стены выше машины. Нужно бы сразу через стену снежную перевалить, а они назад побежали. Те из орудия вслед: один снаряд не долетел, другой впереди разорвался — сразу почувствовал: вот он, осколок — в руке. Перевалили через обочину, дальше танку их уже не видно. Забежали в лесок. Перетянули ему руку, а перевязывать некогда, не до того. Лесок прошли, выглянули — у дома в деревне два немца с автоматами. Обогнули деревню. Одни говорят: «Давайте зароемся в снег, переждем, а ночью пойдем». Другие: «Неизвестно, что ночью будет, надо сейчас пробираться». В следующей деревне оказались наши. Того солдата встретили, что бежал за ними, махал и кричал. «Чего ж вы, — говорит, — я же кричал вам». Гладиатора перевязали. Осколок вбил собою в рану куски полушубка, свитера, рубахи… Оказалось, в тылу у наших окапалось немецкое соединение в четырнадцать тысяч. Потом их всех уничтожили — танками перемяли. А с рукой похудшало — разнесло ее, раздуло. Раза три пробовали пробиться в санчасть — никак. Когда уже и в третий раз не проехали, фельдшер сказал: «Буду сам лечить, я его кровь знаю, небось выдюжит». И вылечил.

— А брат?

— Юрка? — переспросил гладиатор. — А братан погиб. Нет, как же, свиделись мы еще разочек с ним. Совсем случайно. У переправы. Пробка какая-то образовалась. А тут с соседней машины: «Володька!» — «Юрка, ты?». Ну, соскочили, закурили. И надо же, сколько не виделись, а он первым вопросом: «Ну как там Шарик?». Собака у нас была. Хороший пес, рыжий. Юрку-то раньше меня забрали. И вот ни о чем, а о Шарике почему-то. Война, столько всего случилось, а он сразу: «Шарик жив?». Ну, сдох Шарик. Смотрим друг на друга, а о чем говорить, вроде и не знаем. А тут свисток — по машинам. «Ну, бывай!» И всё — больше не свиделись.

Стоял гладиатор, прислонившись к стене напротив ее стола: шея шире головы, на квадратных щеках плиты тяжелого румянца: