Наталья Суханова - Искус

А те, из подполья, которые остались живы?

К одному из них, уже немолодому сумрачному мужчине пришла Ксения поговорить о подполье. Он наотрез отказался. Ксения была обижена, и ей хотелось думать, что этот дядька, возможно, был провокатором и предателем — оттого и вспоминать не желает. Воронов, которому она намекнула о своих подозрениях, покачал головой:

— Я его знаю. Ему удалось перейти на ту сторону, к нашим. Он воевал. И только демобилизовался — ночью за ним пришли. Кто пришел? Ну, вы, в самом деле, и вопросы же задаете! Пришли власть имущие, из органов, главного оплота культа личности. На грузовике приехали почему-то. Он только перевалился через борт — его по голове. Немного очухался, приподнялся — снова по голове. Привезли: «Расскажи о своей антисоветской деятельности». Он: мол, как же, я же в подполье был. «Вот о своей антисоветской деятельности в подполье и расскажи». В Казарск, еще до того, как в Краснодон отправиться, приезжал ведь Фадеев. Вы вот кое-что о здешнем подполье уже знаете — когда мы, кстати сказать, вас почитаем, вы прозу пишете? — так вот, вас никогда не удивляло, что до сих пор молчат о Казарской подпольной организации, которую не сравнить же с Краснодонской ни по размаху, ни по делам: почти тысяча человек в подполье, сколько людей на ту сторону переправляли, сколько разведывали, сколько диверсий было — ну что вы, это же размах! — И что же, некому было о ней написать? Фадеев ехал собирать материал о подполье и, естественно, здесь, на юге, он прежде всего к Казарску обратился. Порылся, порылся и отбыл в Краснодон — с его небольшой, правда, организацией, но… Впрочем, еще неизвестно, о чем впечатлительнее, или, если хотите, предпочтительнее писать: о небольшой группе или о массовой организации. Возможно, как раз небольшой круг ярких героев больше работает на восприятие. Но Фадеев, думается, не поэтому отказался от мысли писать о казарских подпольщиках. Массовость антифашистской деятельности ему, пожалуй, была нужней художественных выкладок. В конце концов, с небольшой подпольной организацией и путаницы оказалось не меньше. Что, вы, правда, не слышали? Напомните мне, я вам расскажу то, что знаю, кажется, достаточно точно. Стахович — вернее, его прототип — не предатель. Тут, в Казарске, немцы и полиция тоже кое-что, видимо, успели сфабриковать, чтобы опорочить руководителей сопротивления. Но дело даже не в этом. Тут особая история. В Казарске очень любили первого предисполкома. Он погиб в тридцать седьмом. Казарска вообще ни одна сталинская компания не обошла — от дел о вредителях инженерах до «подлых космополитов». Уже в конце тридцатых в Казарске не осталось, наверное, ни одной семьи, не тронутой великой сталинской метлой. И поэтому, возможно, раньше даже, чем в других местах, подспудно вызрели антисталинские настроения. Возьмите историю Сережи Гельца. Мальчики были не дураки — не один пасынок Ромена Роллана что-то понимал. Да, коммунизм, да, марксизм отвечают требованиям разума, потребностям истории и человечества. Но отвечал ли им Сталин и его режим? Так вот, ближе, как говорится, к сути: ни в одной листовке казарского подполья не оказалось совершенно необходимой по тем временам фразы: «За Сталина». За Родину, за советскую власть, за нашу Красную Армию — всё это было. Но не за Сталина. Мало того, в некоторых протоколах допроса подпольщиков осталось — «Мы за Советскую Родину, но не за Сталина». Так что, почти всех, чудом спасшихся от гестапо, преследовали потом наши достославные органы. А впрочем, говорят, и в других городах и весях нашей страны уцелевшие подпольщики оказывались потом в наших лагерях. Вот так-то, Ксения Павловна.

Да, с одной стороны от садика Марии Мироновны копался на своем участке доносчик, с другой — отставной эмгебешник, которому после съезда предложили покинуть органы.

— Это ж отросток Берия, — говорила о нем Мария Мироновна. — Это ж такой человек, чтобы мучить — и плакать не давать. Когда человек плачеть, он смеется, когда человека убивают — ему радость.

Этих соседей Марии Мироновны Ксения сразу ощутила как врагов — на мордах у них было написано. Зато один из подопечных ее избирателей (она всю жизнь в агитаторах ходила) вверг ее в разброд и шатания.

Проводить беседы предпочитала она поквартирно или даже посемейно. Времени тратила, конечно, больше, но так доходчивее получалось. И удавалось таким образом не обойти вниманием стариков, пенсионеров, инвалидов, больных. Раскин Анатолий Ильич как раз был пенсионером, жил вдвоем с женой и встречал ее как дорогого гостя. Жена его слушала беседу от силы пять минут, а потом спохватывалась, что у нее еще что-то не куплено или кипит на плите, или замокает в корыте.

— Я ей потом всё перескажу, — успокаивал Ксению Анатолий Ильич. — Ты нам, Зоя Ивановна, чаек только сделай, а то агитатор уже полдома обошла, а я ее быстро не отпущу — мне вместе с пенсией положены доходчивые беседы.

И слушал, глядя внимательно, но, казалось, думая о чем-то своем. Был он сед, усмешлив. Кстати, беседами на общеполитические темы Ксению не обременял, а очень скоро вступал в беседу сам, расспрашивая не столько о политике, сколько о ней самой. Узнав, что по образованию она юрист, развел руками:

— Так-так, оказывается, коллеги! И где работали? Кем? В органах работали? Впрочем, видно, что нет. В лагерях бывать не приходилось? Как же вы, работали на них, а что такое эти лагеря, не знали?

— Ну, работали мы, положим, на общество, — улыбкой смягчая возражение, сказала Ксения.

— А общество — знаете? — усмехнулся Раскин.

— А вы в лагерях работали?

Да, он работал — начальником лагеря. Трудно ли? А как вы думаете? Несколько тысяч людей, которым нечего терять. Кто труднее — уголовники или пятьдесят восьмая? Ну, пятьдесят восьмая — чаще ведь интеллигенция. Особая, я вам скажу, порода. Это как уверовавшие в арифметику дети: если дважды два окажется пять, они ведь и сломаться могут. А в лагерях своя арифметика: забудь старую таблицу умножения — учи заново. И — арифметика противная. Доверие к человечеству подрывает. На этой таблице умножения ломались не только интеллигентные заключенные, но и администраторы — я таких знал. Я-то? Где уж мне быть твердым в счете! Не упорствовал в таблицах. Даже по многим одновременно считал. Кому мог, помогал, кому не мог, тому не мог. Что? Многие ли ломались? Или многие ли выдерживали? А что, если многие — так человечество приятнее, не правда ли? Должен вас огорчить — немногие.

Он насмешливо смотрел на Ксению — мефистофельствовал, что ли? И — уже знакомое: бал правят уголовники. Правят, потому что не ценят ни своей жизни, ни чужой — и этим гордятся. Но свою ценят все же немного больше, чем чужую. Потому и чтут свою таблицу умножения: когда лучше искалечь себя, чем выйди на работу, посади другого на кол, если не хочешь, чтобы посадили тебя. Волчьи законы? — да нет, у волков таблица умножения не так жестока, как у братвы. С верхушкой уголовников надо быть в мире — только тогда и можно управлять колонией. Ты смотришь сквозь пальцы, что их «паханы» не работают и пользуются некими льготами. А они? Они не мешают тебе работать. Иначе невозможно.