Наталья Суханова - Искус

Костя говорил об опросе пассажиров, не севших на корабли, потерпевшие в этом рейсе аварию — большинство из них не имело веских причин для этого — необъяснимое, внезапное нежелание, каприз, замедленность, рассеянность и прочее…

— Но это какая-то мистика, — говорила с кокетливой детскостью женщина, которая могла кое-что вспомнить о нью-йоркском метро.

— Никакой мистики — говорила Анна Кирилловна.

— Это… будущее уже есть?

— Да!

А эрудит-писатель говорил с умным видом:

— Дело в том, что существует четвертое измерение. Будущее уже есть, существует, и есть люди, экстра-сенсы, будем так их называть, которые способны принимать сигналы из будущего.

— С четвертого пути, — пискнула неслышно Ксения. Она буквально лопалась от знания того, как относился к подобным эрудитам и подобному толкованию теории относительности сам Эйнштейн, но все-таки не решалась вступить в разговор.

В этот же ее приезд в Москву дала ей Анна Кирилловна почитать кое-что из новой фантастики, и Ксения с удивлением обнаружила, что фантастика может быть не только художественной, но и высокоинтеллектуальной. На обратном пути из Москвы, ночью, а потом и утром, на благословенной второй полке, где тебя почти не достают взглядом, Ксения задумывала фантастический рассказ. Совсем недавно она читала в «Вехах» о Дегаеве, предавшем революционеров в царской армии. Это, пожалуй, был один из ключевых моментов. Возможно, не будь провокатора Дегаева, революция Пятого года могла победить. И тогда — что? Какая часть случившегося случилась бы все равно? Мы знаем то, что есть, но не знаем, что было бы, если бы…

Энтузиаст летит в прошлое, чтобы подправить настоящее. Но прошлое сгущено до сверхплотности. Оно неподъёмно, неизменяемо. А будущее призрачно В прошлом каждое его усилие вязнет в сверхтяжести, в будущем он беспомощен, как в невесомости — ему не от чего было оттолкнуться. Вот он натыкается на кусок, который только что был настоящим — еще какие-то незначительные отрывки шевелятся сквознячком. И тут же — уже коснеет. Настоящее словно бы совсем близко — но не достать, как не догнать быстроногому Ахиллесу медлительную черепаху. Тщетно, отчаянно он ищет точку во времени, где человеку дано существовать, действовать. Она единственна. Это — Настоящее.

Эйнштейн говорил: для ученого будущее не менее определенно и обязательно, чем прошедшее. Так нет же! Нет, Альберт Германович! Иначе бы вы так не переживали своего участия в создании атомной бомбы и не добивались понимания людьми, как опасна атомная война!

И — отпуск, её большой, честно нажитый, свободный от всех и всего — отпуск. Да и не отпуск по сути слова: не отпустили её снисходительно — она отвоевала эту большую свободу.

Шла ли она по земле или асфальту, желтых листьев было так много, что нога в них уходила по щиколотку. Удивительно хорошо было осенью в Джемушах.

— Слушайте, вы читали, что множественность обитаемых миров — очень возможно, блеф? Жизнь, вероятней всего, редчайшая случайность! Редчайшая!..

Они стоят втроем посреди бегущих листьев, спрятавшись от ветра за каменную ограду сквера: она, троюродный (трижды родной) брат Алёша, мрачный с похмелья, и дед Илим. Дед Илим тоже попивает, и крепко, но не тосклив, не запоен, а жизнерадостен в любом виде. Он похож на Врубелевского Пана — голубоглаз, морщинист, улыбчив. Илимыч, как зовут его почти все, хотя это не отчество, а фамилия — Илимов, — уже на пенсии, но весь день крутится в соседнем санатории: помочь, посчитать, разгрузить, посторожить — грамотен, честен и каждому нужен. Это для хлеба насущного и для бутылочки. Душевно же занят он проблемами жизни, истории, будущего, науки, музыки — книгочей и, как все трое, дилетант-философ.

Ксения увлечённо объясняет, почему по теперешним представлениям ученых жизнь, возможно, гораздо более редкий феномен, чем это представлял, скажем, Энгельс: на каком редчайшем пересечении очень редких обстоятельств возникает жизнь, какого стечения совершенно необходимых условий она требует.

— Так что, возможно, разумная жизнь — вообще единственна во всей нашей Галактике! Может, вообще она единственна! — голос Ксении невольно радостен, потому что для нее эта редчайшая случайность жизни — показатель величайшей роли случайного. «Что такое человек, что ты столько испытываешь его?» — Редчайший случай, который может определить лицо Вселенной.

— Ого-го! Редчайшая, единственная, может быть! — говорит с восхищенным удивлением Илимыч. Он сплевывает в сторону и растирает плевок большим физкультурным ботинком. — Ядрена вошь, сколько же всего должно было сойтись — ого, что ты! — повторяет он радостно гулким своим голосом.

В глазах у Алёши какая-то торжествующая скорбь — удовлетворение пессимиста, который получил подтверждение своему пессимизму. Поразительно: все они довольны новой гипотезой о чрезвычайной редкости жизни и разума во Вселенной, но довольны по разным причинам.

— Вот так-то, — говорит Алёша, — нажмут кнопочку, и покончат с этой случайностью!

— Сколько должно было сойтись всего, чтобы жизнь возникла, чтоб разум разгорелся — и в любую минуту это может погибнуть?! — даже хлопает по коленкам Илимыч, но и досада его почему-то радостна.

— А не надо было раздувать этот огонек, — мстительно говорит Алеша. — За что боролись, на то и напоролись.

— Чепуху городишь! — возмущается Илимыч. — Сколько ты можешь не есть? Не пить? А хочешь, чтобы человек не познавал.

— Инстинкты, мать их за ногу!

— Ну, уж если мы такие глупые… — ищет выход Илимыч. — Пусть редкость… Все равно где-нибудь, когда-нибудь… Все равно еще возникнет! Что-нибудь придумают, сделают.

— «Сделают другие, но по-другому», — цитирует Ксения, но Илимыч и Алексей не замечают, что это цитата.

— Пускай по-другому, — согласен Илимыч.

— А на кой черт это вообще все надо: и жизнь, и миры, и разум этот проклятый! — тоскует Алеша.

— Дуралей и есть дуралей! — говорит сердито Илимыч. — А ты попробуй остановить жизнь и разум!

— Зачем — я? Другие на кнопку нажмут.

— А ты — не дай!

— Меня не спросят.

— Тебя не спросят — а ты не дай. Жизнь за это отдай, а не дай! Что, слабо?

— В войну рвался отдать, а сейчас нет, не отдал бы. За тебя бы отдал, за Ксеньку бы отдал, за матушку отдал бы. А за человечество… да пошло оно всё! Мне вместе с печенками в милиции отбили любовь к человечеству!

Вечереет. В не темном еще небе проступает первая звезда.

— А знаете, — говорит Ксения, — когда-то мы были одно: та звезда и мы.

— Не врешь? — по-детски переспрашивает Илимыч. — Господи боже мой!

— Всё-всё, что есть — и Земля, и звезды, и люди, и листья — всё из той точки, из той пракапли.