Наталья Суханова - Искус

Опять эта тема — об уме и характере, которыми в свое время бодала ее московская хозяйка, длинногрудая Марфа.

Учителем не шел Шалва работать, рассказывала Таиска, чтобы не хвалить детям Сталина, а работать простым рабочим гордость ему не позволяла. Что с участка продаст — вот то и все их деньги. Сам не работал и ей запрещал — ревновал: «убью». Иногда по нескольку дней в доме не было куска хлеба. Сначала, с непривычки, очень трудно. Потом привыкла — даже есть не хотелось, только слабела в эти дни. Все они в такие дни — втроем — лежали в кроватях, чтобы силы не терять. А попросить — да ты что? — это ж грузины: в доме двое молодых и вдруг милостыню просить. Так и лежали. Постепенно она продала все свои вещи. Но уж если выходили из дому, то единственный костюм Шалвы и единственное ее платье были наглажены, они шли и улыбались, ее Шалва и она, и все им завидовали. Шалва был щедр и улыбчив. Как бы ни было им трудно, он всегда ей улыбался — и ей не трудно было улыбаться, даже проголодав три дня. А ушла она оттого, что он врать ей стал. Она скоро научилась понимать по-грузински, а Шалва этого не знал. Как-то его позвали товарищи, он ей сказал, что идет на собрание, а соседу крикнул, что они идут пить. Она и шуток-то не любила из-за того, что шутки — вранье. А тут оказалось, что Шалва ей врет. И еще раза два такое же было. Тогда она сказала, что им нельзя жить вместе, если он ей врет. Он не поверил, думал, она просто грозится, улыбнулся, как всегда. Она бегала на стройку за четыре километра и работала поденно, когда Шалва уезжал. Свекруха ее не выдавала. Но это уж позже было, когда она копила деньги, чтобы уехать. А до того еще беременность была, очень тяжелая. Шалва сказал: если будет мальчик, дарю золотые часы, а девочка — выгоню обеих. Она злилась, а свекровь смеялась: «Дурочка, он шутит». Носила тяжело, а рожала легко, совсем без боли. У нее под мышками волосы не растут, и рожает она без боли. Аборт чувствует, а роды — нет. Родила девочку — капля в каплю Шалва. Он такой счастливый был — не отходил от люльки. Но за водой не пошел — мужчины за водой не ходят. А девочка умерла через два месяца. Шалва плакал. Сама Таиска не плакала, решила, что это знак: девочка умерла, чтобы ничто ей не мешало уйти от Шалвы. А она Шалву после того, как родила девочку, очень любила. Никого уже потом так не любила. Ждала: может, одумается. А он после смерти девочки и дома не бывал — всё по праздникам, всё с товарищами. Она работала то судомойкой, то санитаркой. Несколько раз и ему подыскивала работу, но он только посмеивался. Единственная его забота была — проследить, не изменяет ли она. Наезжал в больницу, словно бы невзначай. Несколько раз она говорила, что уедет — он опять не верил. Подкопив деньги, она купила ему брюки, рубашку, ботинки, и в то время, как был он на празднике, уехала от него. Домой не поехала — знала, что помчится туда за ней. Сошла с поезда в курортном городе, устроилась домработницей к полковнику. Так тосковала по Шалве, что несколько раз хотела с собой покончить. Видела однажды Шалву на улице, искал, значит, ее по черноморскому берегу, а может, мать проговорилась, что получила из этого города письмо, хоть и без адреса. Она его видела, но он ее не заметил. Таисия после того несколько дней болела. К матери вернулась только через два года. До Кирилла ни с кем не жила. Не то чтобы не хотелось — она очень любит это дело. Но заразиться боялась. Очень заразы брезговала. Один раз с подругой на воровстве попались. В милиции сказали: если они переспят с ними, отпустят. И все же она не пересилила страха заразиться. Подруга согласилась, переспала — выпустили их. Таисию и сватали. Как-то она даже решилась, но не смогла. Казалось, если бы Шалву спросить, если бы он ей разрешил, а так — нет. И вот только с Кириллом уже перестала Шалву вспоминать. Хотя иной раз, вот как сейчас, думает: чего же ради она мучается с Киркой, уж лучше бы со своим Шалвой мучилась. Она знает, Шалва ее и с ребенком бы принял, его сестра ей пишет, больше Шалва не женился: я, говорит, и так женатый, у меня есть жена, и другой не будет, мне бы хоть умереть возле нее.

Такие вот дела. Такая жизнь.

А бабуля на прощание сказала Ксении тяжелые слова:

— Я вас не сужу. Я просто жила несколько недель надеждой, мне казалось, что и нас заметил Бог. Бога нет, а крест есть, и не сбросишь его, и никто не поможет. Я знаю — вы Кирилла не любили. Но вы, Ксения, простите уж мне, старухе, правду, и Витю не любили. Иначе бы… ну да это все так… Простите меня и будьте счастливы. Каждому свое.

— Что ж, видимо, и Витя недостаточно любил меня. Иначе бы… Всегда кажется, что нужно сквитаться в нелюбви, а ведь надо превзойти в любви.

Бабуля не поехала на вокзал. Простилась с ней у калитки и пошла не оглядываясь к дому. Навсегда ушла. Счастливое начало, когда ее встретили теплее и радостнее, чем она смела ожидать, — и вот уже конец. На вокзале Кирилл и Таисия стояли рядом, напротив ее, провожаемой.

— Будьте взаимно счастливы, — сказала она.

Таиска вовсю улыбалась и как всегда, когда улыбалась, была очаровательна. Вот это надсадно ныло: она, Ксения, была насквозь придуманная рядом с этой естественной женщиной. «Бог, наверно, есть, раз есть бес. А бес точно есть, это я знаю. Я, когда злюсь, ни о чем уже не думаю, только, что надо бы сильнее… Мне мать всех секретов не открыла. Ты, сказала, слишком злая, Таиска, я твоему отцу сделала, когда он уже два года шлялся, терпения уже моего не было, да и его до добра бы не довело, да ведь и то не на смерть сделала, а чтобы ноги отнялись на полгода, а ты ведь сразу на смерть станешь делать или того злее — на пожизненное увечье, потом сама локти кусать будешь — это не в куклы играть. Так и не открыла».

А Кирилл:

— Больше всего не ум, не талант — щедрость меня привлекает. Таиска щедрая: она ни в зле, ни в добре удержу не знает. С другими мне скучно.

Вот это только и ныло: с нею, Ксенией, скучно, ей и самой-то подчас с собою скучно.

Немножко удивляло ее это: как долго она устремлялась стать женщиной, и — нет, словно невидимой чертой было это от нее отгорожено. А тут вдруг — заумь, романтический порыв, пьяница, человек, которому по-настоящему она и нужна-то не была, почти не мужчина — и вот она уже женщина. Причастилась тайн, хотя было это все плотское, неловкое, и до сих пор смутно как сон, и растаяло. А был ли мальчик? Вот только Нестеров прилепился к ней, новой, да Васильчиков, как потрясся тогда еврейской легендой о Лилит и историей позднедевической жертвы, так и не может опомниться. Увидел вдруг в Ксении хрупкую былиночку и печется трогательно: носит фрукты и овощи со своего участка, провожает вечером до самой калитки. Даже уже и в тягость немного: тот же Нестеров провожает, а на перекрестке маячит Васильчиков, сам не подойдет, а подзовешь — норовит уйти, но — ясно, не случайно здесь оказался, может быть, о Лилит пишет, а Ксенией вдохновляется, и неловко чувствуешь себя, подпорчивая образ.