Наталья Суханова - Искус

Панков вышел на повышение, работал инструктором в райкоме, тоже женился, а был ли счастлив, кто его знает.

Замужем была уже и та красивая девчонка, которая работала в суде вместо Аньки Сивый Клок. Вышла-таки девочка замуж за своего любимого, по которому «умирала, но характер выдерживала». Весь суд цветными нитками обвязывал утиралки на ее свадьбу. И свадьба была на пол-Озерищ. И любились они с Ленькой ее страстно. Ольга, и та удивлялась:

— Я ****ь-пере*****, а и то так бы не сказала: «Как же я без него трое суток проживу, пока он сенокосит — я уже так не могу!». И не стесняется — я, мол, резинку у него на трусах оттянула — дай, посмотрю, чем это ты орудуешь!».

Как-то поразило вдруг Ольгино злословье. А ведь и это было в ней, только на расстоянии забылось — одна ее прекрасность помнилась.

Так что, кто счастливо, кто несчастливо, раскручивали свои жизненные нитки озерищенцы. Что ж, так, с высоты полета, в большом числе: счастлив-несчастлив, чёт-нечет — не более чем статистика. Но странные вещи слышала она в этот приезд у Анны Кирилловны, которая всегда была польщена, когда к ней заходили ученые: биологи, кибернетики. Обычно это бывали адепты какой-нибудь неклассической теории — о биоэнергии, предвидении будущего, наследственной памяти, телепатии. К очередному адепту, на этот раз неклассической физиологии, Клижанскому Ксения готова была отнестись с той солидной долей иронии, с какой относилась она к рассказам о «вхождении в тонкое тело» или провидении будущего на тридцать-сорок лет вперед («Он увидел себя во сне в городе, в котором никогда не был. И каково же было его удивление, когда, заброшенный в Индию ли, в Китай или Южную Америку, он вспомнил, что уже видел это четверть века назад во сне»). Но Клижанский иронии не вызывал — напротив, острейшее любопытство. Даже что-то вроде ревности: в какой уже раз думаешь, что пробиваешься сквозь неведомое, а в двух шагах от тебя расчищенная дорожка. Ревность, но и облегчение, и благодарность, у нее-то ведь не было физиологических доказательств.

Клижанский говорил, что неэнтропийная, противоусреднительная — противосмертная — деятельность живого организма асимметрична с самого начала: в ассимиляции и диссимиляции, усвоении и распаде вещества в организме. На жизнь и на будущее работает определенная закрученность молекул, молекулярная лево-правая асимметрия. Это было и у Козырева. Не слишком ли много для левого-правого? Но ведь и всемирный закон тяготения предстает у Эйнштейна как геометрический, как искривление пространства вблизи ли больших масс, вблизи ли мощных процессов… «Если ж как капли дождя они вниз продолжали бы падать, не искривляясь ничуть…». Да, говорил Клижанский, организм не растрачивает отпущенный наследственностью запас сложности и организации, а повышает ее, созидает в движении от прошлого к будущему: чем больше творит, тем большей энергией обогащается. О пользе добродетели: рука дающего не оскудеет. Ругал Чарльза Дарвина за то, что тот творческим фактором эволюции считал отбор.

— Не отбор движущий фактор эволюции! — Клижанский часто-часто сёк ребром ладони воздух, не то разделяя и отсекая друг от друга мысли, не то взбивая их. — Отбор — вторичное! Горнило развития, творческий фактор — организм, особь: пока вы движетесь, работаете, боретесь — ваши структуры усложняются, выворачивая наизнанку второй закон термодинамики. Что значит — уже не действует? Еще как действует! Второй закон термодинамики никто не упраздняет. Он действует, но в системе «организм плюс среда».

«Правда в действии, подружка, — говорил, помнится, Фридрих в Озерищах, — иной правды нет». И чёт-нечет — просто ли усредняющая статистика или то левое-правое, та асимметрия, что возгоняет жизнь по спирали? И если особь не глина, что лепится обстоятельствами и отбором, а горнило нового, то такое ли уж мелко-статистическое — судьба, биография?

Кокорин действовал, боролся. Корсун хоть и ругался, и грозился, до увольнения Кокорина дело не довел. Но Кокорин разумных выводов из разговоров с секретарями райкома не делал. В отчетах по своему колхозу он не дал и одной цифры приукрасить. Тем больше его возмущали приписки по другим колхозам. С Кокориным и раньше-то трудно было сладить, а теперь, на свой страх и риск, он объявил приписчикам беспощадную борьбу. Он считал, что теперь уж справится: ведь не кто-нибудь, сам секретарь ЦК указывал, что припискам надо объявлять беспощадную войну. Кокорин и объявил — прежде всего Воробьеву, председателю колхоза «Октябрьский», который власти числили передовым, на самом же деле Воробьев подтасовывал цифры — по надою, по мясу, по уборке.

При новом секретаре Кокорина быстро уволили. Уж очень мешал он манипуляциям с отчетностью. Кокорин и оглянуться не успел, как четыре выговора за прогулы схлопотал. На его доказательства, что была у него такая договоренность с Корсуном — неделю в райплане, неделю в колхозе, — новый секретарь отвечал:

— Ничего не знаю, покажите письменное распоряжение. Мы с вами не договаривались ни о чем и ни о чем договариваться не собираемся. Законы для всех одни писаны.

Сняли Кокорина с работы, и еще из партии исключили — «за клевету и сутяжничество». Написал Кокорин в газету — уже не о нуждах колхозов и района, на этот раз о себе. Приезжал журналист, ознакомился, и появилась статья в «Правде» — «Ахиллесова пята»:

«В Озерищенском районе резко подскочили удои молока. Председатель исполкома образно выразился насчет молочного потока, хлынувшего в районе. Однако ни бидонов, ни молоковозов, ни цистерн для этого молочного потока не потребовалось — весь он уместился на листке бумаги: поток-то бумажный! Председатель колхоза «Октябрьский» посмотрел пристально в потолок — и вот он, забил молочный родник. Председатели колхозов имени Лысенко и «Красный пахарь» тут же переняли передовой опыт — у них тоже забили молочные родники. И транспорта для перевозки не потребовалось. Всех радовал молочный поток — один зав. плановым отделом Кокорин радужную картину портил: писал и возмущался. Квалифицировали это в руководящих органах района как доносы:

— Доносы сочиняешь, глазастая душа? Хочешь, чтобы район и впредь шагал в самом хвосте? Так не бывать же этому!

И чтобы район не «в самом хвосте шагал», опять же не потребовалось ни перестраивать работы, ни организовывать производство. Одно только организационное мероприятие для этого требовалось — убрать Кокорина с заведования плановым отделом. Не так просто, правда. Но неужели Кокорин так уж безупречен? Неужели без Ахиллесовой пяты? Быть этого не может! И нашли, нашли пяту! Вернее даже сказать — создали ее! Пять выговоров — это ли не пята?!».