Наталья Суханова - Искус

После статьи комиссия Совконтроля и обком восстановили Кокорина на работе в исполкоме. В колхозе уже управлялся другой председатель. Но Кокорин и колхоз не оставлял — писал сейчас о нем, договорившись с областным издательством, брошюру «Из отстающих в передовые» — сплошные цифры, в которых путалась Ксения, но которые для Кокорина были музыкой: в колхозе 430 дворов, 16 полеводческих бригад, 5612 га угодий, из них под льном 243 га, под картофелем — 148, 825 голов скота, из них коров 327, в машинном парке — 19 тракторов, 6 комбайнов, две пилорамы, одна льнообрабатывающая машина, пять грузовиков. Только за первый год хозяйствования по-новому было надоено молока на 19 % больше, а мяса — на 77 %. По району же в целом прирост мяса составил 52 %. В год, когда принял Кокорин колхоз, в пятидневку засевали 124 га, через год — 156. За три года доход на гектар пашни возрос с 810 рублей до 1235. И так далее, и так далее.

Так что, Кокорин снова был на гребне — не вышло с ним у нового Первого. И вторая промашка случилась у нового хозяина района. Тот председатель колхоза, что некогда отказался семенную картошку (за которой, по образному выражению Корсуна, в тот день уже ленинградская хозяйка в магазин пришла) сдать государству, этот председатель по фамилии Паношин, чем дальше, тем вел себя самовольнее. В тот раз с картошкой он хоть только огрызался. Но при новом уже — замучился ли Паношин, силу ли, поддержку ли колхозников почувствовал — только после очередного разноса (а его то и дело «разносили») поднялся он на партактиве и напрямки Первому:

— Ты что думаешь — один ты болеешь за сельское хозяйство? Ты болеешь, а другим наплевать? Ты приедешь, покричишь — и вся твоя работа, а нам народ поднимать! Хозяин нашелся! Народ — хозяин! Тебя народ поставил — народ и убрать может.

На отчетно-выборное собрание в колхозе первый самолично привез нового председателя. Сам и объявил, и обсказал его. Но колхозники в крик поднялись:

— Не желаем! Как в мешке привез, так и увози!

Отстояли колхозники Паношина. И теперь он первому — как кость в глотке: чехвостит Первый его, а Паношин только огрызается:

— Поди сам сделай! Снимай, не запла́чу! Поищи-ка другого дурака — на это место!

Так что, в свое время ту же Малахову куда легче было убрать. Она и работала неплохо, а убрали ее — никто особенно и не заметил. Разве что Ксения. Не билась Малахова, как Кокорин и Паношин, у самой земли. Аппарат дал, аппарат взял. Ее энтузиазм по графе шел.

Виделась Ксения и с Прямухой. Работала та уже в другой столовой, и опять там отстаивала справедливость. Директор столовой по-крупному воровал, и Колосова мешала ему. Он ее за пятьдесят километров по разнарядке на лесозаготовки отправил. Дочка ее в доме одна осталась. Отработала Шура в лесхозе, домой собралась. А ей: нет, директор распорядился на второй срок ее оставить. Она поднялась и уехала. Ее тут же и уволили за невыполнение распоряжения директора. По всем законам уволили, все обставили как надо. Она скандалила. Пригрозили подать в суд за оскорбление и клевету. На том и просчитались. Сказала:

— Себя нарушу, но и вас на чистую воду выведу. Только я так дешево жизнь не отдаю! У меня хватит времени до линии добежать! Но и с вами я что сделаю — вы уж меня до крайности довели!

На работу ее нигде не брали. Она пришла в райком партии да прямо к первому в кабинет — фуфайку продавать:

— Купите — я уж без теплого похожу. Мне девчонку мою кормить нечем. Или вам это без понятия? Или дача мешает вам людей видеть?

Вызывала ее прокурор:

— Я тебе официально заявляю — судить будем.

А Прямуха:

— Мне только того и надо: на суде я уж все скажу. Меня не остановишь — буде пулю в затылок!

И сама в суд подала. Судьею был уже Куделин — с ним когда-то Ксения, при упорном его молчании, проводила заем, а потом сдала адвокатские дела. Куделин признал увольнение Колосовой незаконным. Так что, Прямуха вернулась в столовую, а начальник ее был уволен и куда-то исчез.

Прямуха опять шла по своему кругу, но шла — не останавливалась. Подмять ее не удалось, но победа ли это? Ходили слухи, что начальник ее опять где-то начальствует. И не оставляла Шуру мысль достать жулика. Не удавалось. И все как-то шло — чёт-нечет, словно на месте трепыхала исступленная Прямуха крылышками. Почти не изменяясь, правда, не старея — в борении, видно, подзаряжается в соответствии с теорией Клижанского. Но должно ведь что-то в мире сдвинуться, когда так упорно сопротивляется, борется особь. Толстой: совершенствуй себя. Фолкнер: человек должен выстоять. Отбор — вторичное. Но где тот отбор, что отбирал бы Кокорина и Прямуху, а не ее начальника?

Как-то вечером побывала Ксения у тети Клавдии. Одну застала. Та обрадовалась, даже прослезилась. Расспросила о Ксениной жизни, похвалила обидно:

— Правильно, доча, так-то оно лучше — за мужиком, который уже всего хватанул. А Батов да Игорь этот — один ветер в голове да как бы урвать!

О сыновьях рассказывала — оба уже были демобилизованы. Один и другой попивали. Поговаривали, Костю поэтому и уволили из Германии. Но тетка Клавдя проводила между сыновьями четкую разницу.

— После работы-то всё читает, всё читает Костенька. Иной раз в кино сходит и опять за эти проклятые книги. От них совсем невеселый стал. Иной раз и выпьет — не буянит, ничего, опять свои книги читает. Как сделал ему кто! Я уж и к бабке ходила. Хочь бы женился сы́ночка, так и с ума сойти недолгое дело. Я ему стану говорить, а он всё посмеивается, всё шутки надо мною шутит. Вот тебе за него бы, Ксюша, и выйти, вместях бы книжки читали — всё веселее, чем одному. А я бы уж вас обиходила. Не схотела, Ксюшенька, а я уж так желала свести вас!

— А я и не заметила, тетя Клава. А как Саша? Женился? На своей подружке?

— Женился. Да пока тверёзый, усё хорошо. У него же руки, как у отца: за что ни возьмется, всё у него ладится. Руки — золото, а рот гомно: что в рот, что изо рта. Как в рот возьмет, так и пошло! На Анютку: «****ь-пере*****». Она — в слезы. А я: «Это ты ему, доча, сладишь слезьми своими. А ты скажи: да, давала и буду давать, моя лавочка — кому хочу, тому даю»… Ничего, ничего, Ксюша, живем спокойно, справно. Я еще по хозяйству бегаю, Алка меня «еропланом» зовет. «Это, — скажет, — не бабушка, а ероплан». Мог бы и Митрий жить, да бабы его загубили. Через них и пил, и покоя не знал. А бог ****унов не любит. Иной раз придет Митрий во сне, а я: «Чего пришел? Я тебя не дожидала. Иди до ****ей своих… Можеть, на том свете по-другому поговорим, а здесь и до се обидно мне, что ты из себя да из меня исделал, весь век перевел. Не до тебя мне, скажу, мне бы Костю женить, да Сашу на ум вывести, да Алку до ума довести. О себе уже и не думаю: сколько жимши, столько вымши, прости меня, Господи, грешную». Такой грустный пойдет: ни словечка не скажет, только так-то долго посмотрит…