Наталья Суханова - Искус

Выдалось такое время, когда дел в суде проходило мало, и это, поджимая ее материально, дарило обилием времени. Она опять могла позволить себе много читать, размышлять, делать наброски. Она дочитала «Науку Логики» и была уязвлена Гегелевской Абсолютной Идеей, этим кругом кругов, этой «абсолютной уверенностью и успокоенностью внутри себя».

Она вернулась к началу, чтобы, неспешно, въедливо читая, найти, где начинает Гегель делать свои натяжки и подтасовки, чтобы, извратив себя, выйти к излюбленной Абсолютной Идее. И, забывая о своей задаче, вновь была поражена, откуда взялся, из чего зародился и произрос такой невероятный ум. Конечно, можно было, наверное, проследить, на чьих плечах стоит этот колосс — и все же, где, когда произошла эта первая догадка, где начался этот приближающий к сути мира сдвиг, на чем зародилась или отточилась эта манера мыслить? Не от стремления ли доказать необходимое его сердцу?

Кроме невольной изумленности и преклонения было и другое — то ощущение, которое бывает, когда быстро показывают какой-нибудь фокус и даже дают тебе его повторить, но быстро; или когда тебя, опять же быстро, куда-нибудь ведут и приводят именно туда, куда и обещали, но у тебя все еще недоверие — к фокусу, к результату, к месту, к дороге. У тебя потребность не просто удивиться результату, но осмыслить дорогу и последовательность, попробовать пройти, проделать самому, и даже делая это иначе. И в то же время ты подавляешь в себе это желание пройти заново и по-разному — из-за неспособности или нехватки времени, из лени или страха растратиться на несущественное, из обманной, возможно, мысли, что это та бесконечность, которую надо переступить, не глядя. «Шел бы, как все, по камушкам». Но и опять свербит и ноет — проверить, понять, почему получается это чудо, это искомое, это совпадение, почему дорога приводит именно сюда, почему «это есть» есть так, а не иначе.

Было у нее впечатление, что в начале «Логики» Гегель всё же гуще, чем дальше — и это тоже надо было бы проверить.

А дальше, дальше внимание то меркло, то, наоборот, уж очень вспыхивало — от прекрасной фразы, прекрасной мысли. Какие мысли, какие фразы встречались — поэзия, музыка, чудо! Он говорил, что осуществленное могущество — ничто («…когда его мыслят как могущество, ставшее осуществленным, беспредельным, оно превращается в абстрактное ничто»), подлинное могущество — в отрицании-снятии, в становлении. И, почти совпадая с ним даже словесно, говорил Гете, а вслед за ним и Ромен Роллан: «Не разрешенная гармония, а гармония нарождающаяся».

Все трое на этом совпали. Но один лишь Гете остался верен развитию-становлению. Сколько и до него, и после него, твердят: «Ничто не ново. Все уже было. Все-все уже есть». Но Гете: «Того, что есть, еще никогда не было». Здесь он перекликается с Уитмэном:

А Гегель отступился. И Ромен Роллан отступился, сказав, что всё — и музыка тоже — лишь игра, чтобы стать явью в Грядущем Утре. В этом и ощущение того, что лишь проблеском, ослепляющим просверком возможно высшее в нашем чувстве. («И этот мир тебе — лишь красный отблеск дыма, Где что-то жжет, поет, тревожит и горит»). Вот тут не забыть пересечение Ромена Роллана и Блока: Ромена Роллана — что в мощи духа печаль и радость становятся двумя ликами единого, и Блока — «Мелодией одной звучат печаль и радость»… Но это после.

У Ромена Роллана — Грядущее Утро, оно же Бог, оно же завершение. На этом все, здесь Роллан — фидеист, тот, что признает еще одну ступень, уже существующую где-то рядом и над. И всё, и точка.

И Гегель отступает — выводя на Круг кругов — Абсолютную Идею. Еще в последний раз в «Логике» вспыхивает всей мощью страсть Гегеля:

«Все остальное есть заблуждение, смутность (!), мнение, стремление (!), произвол и бренность. Единственно лишь Абсолютная Идея есть бытие, непреходящая (!) жизнь, знающая себя истина и вся (!) истина».

Вот он, «непреходящий» свет, что-то такое, чего так жаждала в отрочестве душа Ксении — окончательного, неиссякающего счастья-конца, не то богом, не то коммунизмом именуемого. «Непреходящая жизнь, знающая себя истина и вся истина». Всё! Приехали! Нужно ли было показывать, что все сущее «гонит себя дальше себя», стоило ли показывать, что «результат содержит свое начало, и движение этого начала обогатило его новой определенностью», что «каждая новая ступень выхождения вовне себя, т. е. дальнейшего определения есть также и некоторое углубление-в-себя», и большее расширение есть равным образом большая интенсивность».

Прав Лессинг, предпочитая ошибки и заблуждения живого стремления — законченной истине. Тут вроде бы произвол: «предпочитаю» — не доказательство. Или, всё же, доказательство? Эмоция — доказательство или нет? Лессинг — предпочитает, чувствует, хочет, и вроде бы в этом произвол. Но ведь он прав! Потому что «осуществленное могущество — ничто», «вечный бог не утомляется». «Смешно, и только: вечно «погоди!» С чего ты взял, что твой господь увечен?». Как хорошо о неиссякаемом могуществе сущего у того же Гегеля: «…на каждой ступени… всеобщее возвышает всю массу своего предыдущего содержания и не только ничего не теряет от своего диалектического движения вперед, не только ничего не оставляет позади себя, но несет с собой всё приобретенное и обогащается и сгущается внутри себя». Вот где свет, где радость — яростная, ослепительная!

Она смотрела в окно, но веток не видела, а видела свое лицо — свое лицо, как бывает свое платье, ибо она была больше, чем лицо — она была и веткой за окном, и всем Миром, не только вширь, но и вглубь, и ввысь.

Но озарение проходило, наступала усталость, и снова звучало в ушах: «И понял я — бессмысленно. Всё-всё уже написано. Всё-всё уже есть».

В пятницу вечером Ксения получила письмо от Виктора. Он извещал, что приедет вечерним поездом в субботу. Письмо пролежало целый день, потому что Ксения не приходила на обед, зная, что Татьяна Игнатьевна уезжает дневным поездом к сыну в гости и будет взволнована и раздражена. Сын со снохою жили недалеко, ехать к ним было без пересадок, и все же Татьяна Игнатьевна долго не решалась их навестить, советовалась с Ксенией, не отложить ли поездку на лето. Наконец решилась, уехала, сказав, что приедет в воскресенье утром.

Ксения стояла посреди пустого дома с письмом в руках и не верила, что вот, вечером приедет Виктор и они будут всю ночь одни в большом доме, и значит — теперь уж свершится их сближение, некуда будет торопиться и никто не помешает им. Вот и конец прежней жизни. Ксения подошла к столу и удивилась чуждости еще вчера волновавших книг. Разожгла лежанку и, не включая свет, долго сидела у печки, у ее сначала дымного, с шипящей на влажных поленьях водою, а потом все более яркого чрева, с веселым треском и даже малыми взрывами. От огня было горячо лицу, но как-то не верилось, что этот быстрый огонь может нагреть печь, комнату. Потом уже и огня не было, а шло от кучки углей с быстрыми змеиными огоньками горячее нешуточное тепло, от которого приходилось отодвигаться.