Юрий Апенченко - Пути в незнаемое

И не был над ним властен второгодник-авдитор, надзиравший за однокашниками, пока они вшестидесятером долбили вслух в спальне заданное из катехизиса. И не только фискалы-«старшие», особо назначаемые в каждом классе, но и сам училищный инспектор не отваживался входить в дом его отца с проверками.

К тому же, когда он перешел из училища в семинарию, то есть в собственно бурсу, оказалось, что бурса переменилась.

О прежней бурсе известно немало. Известно, что она могла сломить и обезличить своего питомца и она же могла закалить и даже ожесточить, повернуть нарождающийся безудержный темперамент к борьбе политической. Дмитрий Писарев, пророк молодых шестидесятников, размышляя о знаменитой книге Помяловского, нашел уже одну бурсацкую жизнь достаточной, чтобы «приготовить самое полное торжество отрицательных идей», если почерпнуть их из серьезных книг.

Но с Иваном Петровичем не случилось ни того, ни другого. Напротив, он сам в своей коротенькой автобиографии вспоминал о семинарии с благодарностью, как о замечательном учебном заведении, где была мудрая педагогика и несколько отличных учителей.

Имена этих учителей известны. Самая яркая фигура из них — друг его отца, учитель греческого языка Феофилакт Антонович Орлов. Далее — словесники Дмитрий Никольский и Михаил Грандилевский и математик и философ Николай Глебов, перешедший из Пензенской семинарии, где он был любимцем учеников и имел изрядные трения с начальством за свое вольномыслие, в Рязанскую.

К Глебову продолжали тянуться его прежние пензенские ученики, и один из них, в ту пору студент Московского университета, Василий Осипович Ключевский, летом 1862 года, очутившись в Рязани дня на два, конечно, кинулся его искать. Нашел в полном благополучии и тотчас сообщил в письме приятелю все впечатления о Глебове, о здешней семинарии и умонастроениях.

«Проездом в Рязани мне пришлось много кой-чего наслушаться. Но я тебе скажу о семинарии. Туда я ходил, чтобы узнать адрес Глебова. Вот здание-то! Полы чугунные, над классами доски с надписью, двор чистый, лестницы — что в университете, церковь семинарская — просто шикарство. Вечером был у инспектора училища с Глебовым — иеромонаха… позабыл. Но славный человек — на обратном пути опять увижусь. И теперь у меня смутно бродит в голове смесь всего, что он говорил при мне Глебову: так много было говорено современного , что опасаешься за пищеварение…

А Глебов — прежняя дельная голова: читает философию по современным немецким материалистам — Бюхнеру, Молешотту и Фохту, от одного имени которого дрожат католические отцы-проповедники. При этом он занимается еще по крестьянским делам в комитете губернии. Да, этот человек — действительно семинарист: его не стыдно назвать этим именем; многие не стоят этого имени, понеже оно значит многое, чего нарочно не выдумаешь и не вычитаешь, а что создается только под удушливым веянием семинарской жизни».

В словах Ключевского о «действительно семинаристе» — корпоративная гордость. У «действительно семинаристов» как бы свои неписаные святцы, и они заносят в них не епископов и не монастырских отшельников, а тех, кто выбивался на медные деньги в настоящую науку, ибо не захотел дышать спертым воздухом схоластики, или тех, кто отваживался, продолжая носить рясу, отстаивать права разума. Свою генеалогию все они непременно вели от Ломоносова — Михайло Васильевич как-никак начинал в Славяно-греко-латинской академии, ныне Московской духовной. Гордостью рязанцев было, что из их семинарии вышли профессор-терапевт Иустин Дядьковский и физиолог Иван Глебов. Саратовцы гордились Иринархом Введенским, прекрасным светским педагогом и литератором-просветителем. Это он подарил русскому читателю первые переводы Диккенса и Теккерея и сыграл большую роль в судьбе двух других саратовских семинаристов — Николая Чернышевского и Григория Благосветлова, редактора «Русского слова», тоже сделавшихся предметом гордости всей корпорации, а не одних земляков.

Но вернемся к письму. В нем есть упоминание о главе рязанских духовных властей — преосвященном Смарагде. Ключевский характеризует его как человека многогранного: «Архиерей-торгаш, известный своим монгольским отношением к поповскому карману, и без того не плотно набитому… Но в другом, светском обществе Рязани… о нем говорят как о ловком, светском немножко человеке, но не сухом педанте. Из этого ты можешь воссоздать во всей первобытной свежести его образ». Итак, иерарх деловито шагает в ногу со временем. Каждая из его рук делает свое дело. Десницей он лихо набивает мошну, а шуйцею владыка зарабатывает моральный капитал либерала.

А в Рязани либералы были сильны — среди них люди, известные всей России. Например, беллетристка Надежда Дмитриевна Хвощинская, которая по тогдашнему обычаю публиковала свои сочинения под мужским псевдонимом «В. Крестовский». Недавно нашумел ее сентиментальный роман «Баритон» — о бедных и честных семинаристах, о гибели таланта, загубленного неумолимыми традициями жизни. Но этот роман — лишь бледное отражение идей другой, много более мощной здешней личности — Дмитрия Ивановича Ростиславова, бывшего профессора физики Петербургской духовной академии. При «незабвенном» государе Николае Павловиче профессора отправили в отставку — и в Рязань, на родину, за составленный по служебной линии проект реформы духовной школы (в нем предлагалось даже взамен порки ввести в бурсах преподавание естественных наук). Дмитрий Иванович легко отделался: Рязань — не Колымск, пенсион действительного статского — не ссыльное содержание. А только времена переменились. Ростиславов тотчас, так сказать, вышел из-за туч на родные небеса: добился у губернатора и владыки разрешения читать публичные лекции о пользе просвещения вообще и о новейших достижениях физики, минералогии и естественной истории в частности. Вначале он их читал в актовом зале семинарии, но она вскоре оказалась мала — так много собиралось слушателей разного сословия, — и лекции перенесли в Благородное собрание. Кроме того, профессор извлек на свет свою записку о духовной школе — ее много читали и обсуждали. Одни хвалили проект за смелость. Другие предостерегали автора от крайностей. А приятель Хвощинской, рязанский вице-губернатор Михаил Евграфович Салтыков, по прозвищу «вице-Робеспьер», восславил Ростиславова в своем ехидном сочинении «Для детей» под именем Сапиентова, отметив, что проект проникнут тем духом «постепенности», какой подобен волшебному букету цветов, который тотчас удаляется от носа, стоит попытаться его понюхать, или, что то же, незримому кукишу, присутствие коего все же ощущается меж вторым и третьим пальцами руки. Тем не менее, к неудовольствию начальства, записка была напечатана в Лейпциге. Но к этому времени Смарагд уже дозволил произвести некоторые преобразования в подведомственной ему семинарии, и все получилось превосходно: уездный поп, правда, кряхтел от поборов, зато в губернском городе — товар лицом — учебное заведение всем на зависть. Содержать в чистоте здание, построенное тридцать лет назад, нетрудно — метлы дешевы. Новейшие педагогические идеи бесплатны. Пусть новый преподаватель философии разглагольствует об учениях Молешотта и Фохта — ведь все это подается под соусом ознакомления будущих деятелей церкви с теми ересями, против которых им и надлежит бороться. И пусть инспектор, глава семинарской полиции, болтает себе по-современному: пар выйдет — варево останется. Не беда, если даже семинарист-другой и уйдет из сословия — всех не удержишь, — да и он уйдет без вражды к заведению, его вскормившему, а значит, и к самой церкви.