Агата Кристи - Ночь без конца

Казалось, Элли просто убита горем, так ужасно это ее поразило. Но ведь меня не проведешь. Я тотчас понял, что Грета нас разыгрывает, немного подсмеивается над нами. Если мысль позабавиться на наш счет и не была такой уж доброй, ей не хватило времени пустить корни. Грета рассмеялась – смех у нее был звонкий, музыкальный. Люди в холле стали оборачиваться, чтобы посмотреть на нас.

– Жалко, что вы не видите собственных лиц! Особенно ты, Элли. Но я же должна немножко подразнить вас, совсем чуть-чуть. Это замечательный дом, прелестный. Ваш архитектор – гений.

– Да, – согласился я. – Он – что-то совершенно необычайное. Подождите, пока вы с ним не познакомитесь.

– Я уже познакомилась с ним. Он был там в тот день, что я приезжала. Да, он человек необычный. Несколько пугающий, вам не кажется?

– Пугающий? – удивился я. – В каком это смысле?

– О, я не знаю. Он вроде бы смотрит сквозь тебя и… видит тебя насквозь, до другой твоей стороны. Это всегда выбивает из колеи. – Потом она добавила: – Он выглядит не очень здоровым.

– Он болен. Очень болен, – сказал я.

– Какая жалость! А что с ним? Туберкулез или что-нибудь в этом роде?

– Нет, – ответил я. – Не думаю, что это туберкулез. Кажется, это как-то связано с… ох, это связано с кровью.

– О, я понимаю. Врачи ведь теперь могут практически все, если сначала не прикончат тебя своими попытками тебя вылечить. Но давайте не будем думать об этом. Давайте думать о доме. Когда же он будет закончен?

– Можно думать, что совсем скоро, судя по тому, как все идет. Я никогда даже представить себе не мог, что дом способен расти так быстро, – признался я.

– О, это всё деньги, – неосторожно пояснила Грета. – Две рабочих смены, премии и все остальное. Ты сама, Элли, даже не знаешь, как прекрасно иметь все те деньги, что имеешь ты!

Но я-то знал! Я учился, учился, я узнал очень много за несколько последних недель. Я ступил, в результате нашего брака, в совершенно иной мир, и изнутри этот мир оказался совершенно не таким, каким виделся мне снаружи. До сих пор в моей жизни наивысшим представлением о богатстве были два удачных выигрыша подряд. Неожиданные деньги в руках – и я трачу их как можно скорее, на первую попавшуюся шумную тусовку с ребятами. Грубый факт, конечно. Неотесанность моего класса. Но мир Элли совершенно иной. Он вовсе не таков, каким я его себе представлял. Мол, в нем просто все больше и больше самой высокой роскоши. А дело вовсе не в более просторных ванных комнатах и более вместительных домах, не в более ярком электрическом освещении и лучших электрических устройствах и обильной еде и быстрых автомобилях. Не в том, чтобы швыряться деньгами ради того, чтобы швырять деньги и выставляться перед всеми сразу и каждым в отдельности. В отличие от всего этого, мир Элли оказался на удивление прост. Той простотой, какая приходит, когда вы перестаете тратить деньги лишь для того, чтобы их истратить. Вам же не нужны три яхты и четыре машины, и вы не можете есть чаще трех раз в день, и если вы покупаете действительно стоящую картину за наивысшую цену, вам, вероятно, понадобится не больше, чем одна такая в комнате. И всё тут – ничего сложного. Все, что у тебя есть, – просто самого лучшего качества, и не очень много, не столько потому, что всё – самое лучшее, сколько потому, что не существует причин, чтобы, если тебе понравилось или понадобилось что-то конкретное, ты не смог бы это получить. Не бывает таких моментов в твоей жизни, когда ты сказал бы себе: «Боюсь, я не могу этого себе позволить». И вот это, каким-то странным образом, способствует такой удивительной простоте, но как – я не мог понять. Мы с Элли подумывали о картине французского импрессиониста, кажется, это был Сезанн. Мне пришлось старательно заучить это слово, я все время путал его со словом «tzigane», что, как я понимаю, означает цыганский оркестр [24] Tzigane – цыган, цыганка, цыганский (особенно если речь идет о венгерских цыганах). . А потом как-то, когда мы прогуливались по улицам Венеции, Элли остановилась взглянуть на уличных художников. В целом они делали ужасные картины, специально для туристов. Картины были все похожи друг на друга. Портреты с огромными рядами сверкающих зубов и белокурыми волосами, свисающими на шею.

И тут она купила совсем маленькую картину, просто как бы взгляд мельком – вид сквозь улицу на какой-то канал. Человеку, который ее написал, понравилось, как мы с Элли смотримся, и она купила картинку за шесть фунтов в пересчете на английские деньги. Самое потрясающее в этой истории то, что я понял – желание Элли купить эту картинку за шесть фунтов было точно таким же страстным, как желание купить Сезанна.

Точно так же случилось однажды и в Париже. Элли вдруг сказала мне:

– Как было бы забавно – давай возьмем настоящий хороший хрустящий французский багет и съедим его со сливочным маслом и сыром, знаешь, из тех, что заворачивают в листья!

Так мы и сделали, и Элли, я думаю, получила от этого больше удовольствия, чем от обеда, который прошлым вечером обошелся нам в двадцать фунтов – в пересчете. Сначала я никак не мог этого понять, потом до меня стало доходить. Не очень складно получилось, когда я вдруг стал понимать, что брак с Элли – вовсе не только забавы да игры. Ты должен выполнять домашние задания, делать уроки. Тебе приходится учиться тому, как правильно входить в ресторан, что заказывать, как правильно давать чаевые и когда, по какой-то причине, надо дать больше, чем обычно. Нужно запоминать, что следует пить с какой едой. Мне приходилось делать это по большей части с помощью внимательного наблюдения. Незачем было спрашивать об этом Элли – она бы не поняла. Она сказала бы: «Но, Майк, дорогой, ты можешь пить все, что тебе самому хочется! Какая важность, если официант считает, что надо пить именно такое вино именно с таким блюдом?» Это не было важно для нее, потому что она ведь родилась посреди всего этого, но для меня это имело огромное значение, так как я не мог поступать просто «как мне самому хочется». Я оказался недостаточно прост. То же – с одеждой. Тут Элли смогла гораздо больше помочь, тут она больше понимала меня. Она просто вела меня в нужные места и там велела мне отдаться на волю персонала.

Конечно, я еще не выглядел как надо и не говорил как надо. Но это уже не имело слишком большого значения. Я приобвык, понял, что к чему, так что я уже мог выдержать экзамен у таких людей, как старина Липпинкот, а чуть позже, предположительно, и у мачехи Элли и у ее дядюшек, когда они появятся. Однако на самом деле в будущем это должно было стать уже совсем не важно. Когда дом будет окончен и мы туда переедем, мы окажемся вдали от всех. Он мог бы стать нашим царством. Я посмотрел на Грету. Она сидела напротив меня. Интересно, что она по правде думала о нашем доме? Очень хотелось бы знать. Во всяком случае, он был таким, каким я хотел. Меня он полностью устраивал. Мне хотелось поехать туда и пройти по нашей частной тропе под деревьями вниз к бухточке и уединенному, укрытому скалами пляжу, который будет нашим собственным пляжем, потому что никто не сможет пройти к нему со стороны суши. Это будет в тысячу раз лучше, думал я, чем далеко протянувшийся пляж на фешенебельном морском курорте, усеянный сотнями лежащих тел. Мне были не нужны бессмысленные богатые вещи. Я хотел – вот были слова из моего личного словаря – я хочу, мне нужно … Я ощущал, как все чувства во мне вздымаются, словно волны. Я хотел, мне нужна была замечательная женщина и замечательный дом, какого ни у кого больше не могло быть, и я хотел, чтобы мой замечательный дом был полон замечательных вещей. Вещей, принадлежащих мне . Все это будет принадлежать мне!